С палубы донесся громкий шум. Хлопали на ветру паруса, скрипели блоки, Фьете пронзительным голосом выкрикивал какие-то команды. Боже мой, до чего же отвратительный шум на этом паруснике!
Но вот наконец "Дора" легла на новый курс. Движения ее приняли весьма своеобразную форму, к которой я, а точнее сказать, мой желудок не был готов. Непреодолимый позыв вытолкнул меня из мастерской и устремил к релингу. К счастью, выскочил я на подветренную сторону, но это была чистая случайность. Оба юнги уже стояли там с зелеными лицами и кормили рыбок своим завтраком. Вслед за ними сорвался со стопоров и я.
- Эй, плотник, проверяешь, что было на завтрак?
- Не-е-е-т, наш плотник освобождает место для обеда. А обед-то пальчики оближешь: горох со шкварками!
До чего, однако, бессердечны люди...
- Плотник, обтянуть бизань-шкот! Оба юнги, выбрать потуже кливер-фал!
Это был Янсен. Лучшее моряцкое патентованное лекарство против морской болезни и всяких прочих хворей - работа, напряженная работа. И "доктор" Янсен прописал нам это лекарство полной дозой.
Я рысцой потрусил на ют. По дороге пришлось еще разок задержаться у релингов, чтобы заодно отдать рыбкам и остатки вчерашнего ужина.
- Пошел, пошел, плотник, быстрее!
О господи, а вчера Янсен показался мне таким симпатичным человеком... Но дисциплина превыше всего. Я перешел на курцгалон и спустя минуту уже обтягивал бизань-шкот.
Живот пустеет - в голове светлеет. Я догадался, что "Дора" легла в дрейф. К нашему борту подвалил лоцманский бот, и толстый лоцман, что вел нас от Пагензанда, степенно спустился в него. Не имея хода, оба судна плясали на волнах, но в разном ритме. Маленький бот скакал "шотландочку", любимый танец нашей округи, а барк танцевал вальс. Это так скверно стыковалось, что меня опять потянуло к релингу. Теперь шла только зеленая желчь.
Бот отвалил. Янсен принялся командовать, паруса захлопали, реи задвигались, закачались; легкий толчок - "Дора" легла на правый борт и побежала. К сожалению, ритм ее движений опять переменился, по каковой причине я снова повис на подветренном релинге.
- Плотник, на баке разошелся палубный шов, проконопатьте его как следует. Боцман, найдите занятие обоим юнгам.
Будь мне немного получше, я бы дал Янсену по шее.
Фьете показал мне, где надо конопатить. Оба юнги сидели на корточках у самого бушприта и отбивали молотками ржавчину с якорной цепи. Так мы и стукали наперегонки. "Бах-бах", - тюкал конопаточный молоток, "пинк-пинк", - брякали юнги по цепи. "Дора" развернулась круче к ветру и полетела, торопясь в открытое море. Бак вздымался на каждый гребень, и каждый раз желудок мой екал, сдавливаясь книзу. Потом бак нырял в ложбину, а желудок подкатывался кверху, под самое горло. К релингу я больше не бегал: кроме воздуха, ничего в моем желудке уже не осталось.
Стоило нам застучать чуть пореже, немедленно возникал Фьете.
- Давай, давай, здесь вам не игрушки. Хотите, чтобы по вашей милости корабль утоп?
Совсем как у мастера Мааса на верфи. Только там, у "Шюдера и Кремера", было все куда как приятнее. Ветра за штабелями вовсе не ощущалось. Ни единой капелькой ледяной морской водицы не мочило наши рубахи. А главное, верфь не качалась. Желудок снова протестующе заурчал. Ханнес, Ханнес, бедный ты кутенок, еще вчера утром был ты счастливым плотницким подмастерьем, а сегодня все шишки на тебя валятся.
- Вот так, дорогие, кто на море не бывал, тот и горя не видал. Обедать пойдете?
Я отрицательно замотал головой. Оба юнги не смогли даже этого - слишком ослабли.
- Обеденный перерыв у нас два часа. Скантуйтесь за грот-мачту, там лежит старый парус.
С дрожью в коленях мы поплелись к грот-мачте. И в самом деле, чья-то добрая рука, господь ее благослови, догадалась расстелить там парус. Мы разом повалились на него. Теперь глаза закрыть и лежать, лежать, лежать. Кто-то сердобольный прикрыл нас краем паруса. Я сразу же заснул. Последнее, что я еще воспринимал, была неописуемая жалость к себе и жгучая злоба на весь мир вообще и на мореплавание в особенности.
Однако время - лучший лекарь. Через два часа морская болезнь у меня прошла, как и у сотен тысяч других моряков, бороздивших океаны со времен великого потопа. Янсен и Фьете позаботились, чтобы я все время был на свежем воздухе и не имел свободного времени для ковыряния в своих болячках.
Так или иначе, но на третье утро своей моряцкой карьеры я проснулся с волчьим аппетитом. Желудок урчал, требуя еды. Надо же, каких-то два дня назад отвергал все начисто, а сегодня, видите ли, сменил гнев на милость. Я быстро управился со своей утренней работой: замерил уровень воды в трюме и доложил вахтенному офицеру. Потом начался большой завтрак. Какая прелесть этот горячий чай (после я узнал, что пил жидкий кофе), что за чудо - хлеб (куплен в Гамбурге десять дней назад). Жаль только, что масла маловато, зато колбаса свежая (тоже десятидневной давности). Завтрак с камбуза в кубрик понес юнга. Лицо у мальчишки было белое, щеки впалые. Однако на еду он смотреть уже мог, и к релингам его при этом не тянуло. Нет, вы только гляньте на него, палуба качается, а ему хоть бы что, знай себе идет, балансируя кофейником и миской с хлебом. Черт побери, да ведь и сам-то я тоже никаких толчков больше не чую. Во время морской болезни мы обрели "морские ноги". Наши тела отлично приноровились и к килевой, и к бортовой качке "Доры". Да, да, любое ее движение они угадывали на полсекунды раньше и успевали приготовиться к нему.
Только на лампу, что болталась взад-вперед под подволоком, я глядеть пока еще не мог. Однако в ближайшие дни притерпелся и к этому. Теперь, работая на палубе, я с удовольствием смотрел, как топы мачт чертят широкие круги в весеннем небе. Порой ветром натягивало облака с холодным дождем, но вслед за тем снова сияло солнце. Казалось, и старая "Дора" тоже чуяла шпангоутами приход весны. Круто приводясь к ветру, она резво бежала на вест, к Английскому каналу. Движения ее были мягкими и гармоничными. Водяные глыбы так и норовили встряхнуть гордячку, как грушу, но ветер, неутомимо дующий в паруса, подпирал мачты и обращал буйный натиск волн в плавные покачивания. То, что вчера еще казалось мне дьявольской пляской, сегодня виделось быстрым, задорным вальсом, танцем, от которого кровь быстрее пульсирует в жилах.