Судно показалось мне слишком валким, и для увеличения остойчивости я уложил между флортимберсами [флортимберс - нижняя часть шпангоута, соединяющаяся с килем] 500 килограммов балласта, а кроме того, взял еще на борт 200 килограммов песка в мешках для дифферентовки.
Наконец мы погрузили 450 литров воды в двух железных танках и продовольствие из расчета на три месяца. Остановка была теперь лишь за нами самими.
Прежде чем отдать швартовы, я нарек судно именем "Тиликум", что по-индейски означает "друг".
Мы отвалили 21 мая 1901 года. Лакстон ежедневно писал о нас в своей газете, поэтому народу провожать нас собралось почти столько же, как и в тот день, когда мы в строжайшей тайне уходили на "Ксоре" за сокровищами.
Провожающие затевали пари, что нам не выйти из бухты, не перевернувшись. И ставки были отнюдь не в нашу пользу.
С легким остовым ветром мы отошли от причала, но ушли за этот день не слишком далеко: ветер и течение работали против нас. Ночь мы простояли на якоре под защитой маленького островка, а на следующее утро, уже с попутным ветром и при благоприятном течении, двинулись дальше. Около 15 часов мы миновали мыс Флаттери, и теперь перед нами раскинулся открытый Тихий океан.
Для моего спутника-журналиста наступили тяжелые времена. На него навалилась страшенная морская болезнь, и не болезнь даже, а просто-таки какое-то невероятное морское помешательство. Не успели мы выйти из бухты, как он начал "травить".
- Джон, - простонал он, - давай вернемся.
Не говоря ни слова в ответ, я усадил его в уголок рубки и крепко обвязал тросом, чтобы он не "списался" за борт. Потом я сунул ему в руки румпель.
- Норман, наш курс - зюйд-вест. Твоя вахта до полуночи. Строго держи курс и следи за огнями пароходов. Если заметишь, что судно сближается с нами или ветер заходит, буди меня.
- Я не могу, - чуть слышно прошептал Норман и отрыгнул последние остатки своего позавчерашнего ужина.
Я безжалостно нанес ему несколько хуков по нижним ребрам. Это настолько приободрило его, что он начал рулить. Не раздеваясь, прямо в штанах и куртке, я забрался в нашу единственную койку.
Так или иначе, но на выносливость Нормана слишком больших надежд я не возлагал и потому спал вполглаза. Через некоторое время я почувствовал, что "Тиликум" приводится к ветру. Не мешкая ни секунды, я выскочил из койки и бросился на палубу. Мой Норман завис, едва не вывалившись из своей страховочной петли и ухватившись обеими руками за голову. К счастью, ветер был довольно умеренный и с такелажем ничего не случилось.
Не говоря ни слова, я взял ведро, наполнил его чудесной, прозрачной тихоокеанской водичкой и со всего маху выплеснул ее прямо Норману на голову. Норман ойкнул и схватился за румпель. Судно снова легло на курс.
За эту вахту мне еще трижды пришлось прибегать к спасительному ведру, и в результате поспать почти не пришлось. После этого я дал Норману возможность спать целых восемь часов в надежде на то, что за это время он несколько придет в себя.
Но с Норманом оказалось куда сложнее. Понадобилось бессчетное количество тумаков и водных процедур, потребовалась целая неделя, чтобы снова вернуть его хоть в мало-мальски приличное человеческое состояние. Лакстон сторицей расплатился за все те враки о морских приключениях, которые он когда-либо напечатал в своей газете, а может, даже и за все те, что ему еще предстояло написать.
Через неделю он был уже настолько в порядке, что мне не надо было его больше взбадривать. Но о настоящей еде он все еще и слышать не хотел, так что готовил я пока только для себя. Консервы, закупленные Норманом, были превосходные, и жил я, что называется, припеваючи.
Едва мой напарник чуточку ожил, я начал обучать его основам морской практики. До сих пор мы шли на ветер, и славный работяга "Тиликум" отлично справлялся с этим почти без нашей помощи. Теперь Норман должен был обучиться управляться с парусами и рулем по-настоящему.
- Запоминай, Норман, то, что ты только что изволил наименовать веревкой, называется у моряков фока-шкотом, и ты должен его потравить, если ветер станет заходить с кормы.
Через несколько дней с основами морской практики мы с божьей помощью разобрались. Оставалось только дождаться свежей погодки, чтобы как следует испытать на прочность и судно, и экипаж.
И 11 июля, на двадцатый день нашего плавания, мы дождались. С норд-веста засвежело, ветер дул все сильнее и сильнее. Мы убирали один парус за другим, не вылезая при этом из рубки. "Молодец, Ханнес, - хвалил я мысленно сам себя, - оснастил кораблик - лучше не придумать!"
Парус за парусом, и вот уже на мачтах остался один только фок, под которым мы и удирали теперь от набиравшего силу шторма. Волны высотой с дом шипели за кормой. С их гребней срывались клочья белоснежной пены. С каждой минутой положение наше в этом мире становилось все более угрожающим.
Я достал из носового рундука плавучий якорь, который смастерил специально для этого рейса. К толстому железному обручу диаметром 50 сантиметров я пришил мешок из крепкой парусины. Получилось нечто вроде огромного сачка для ловли бабочек. Четыре троса, закрепленные на обруче коренными концами, я завязал спереди в общую петлю и пропустил через нее самый крепкий линь из всех, что у меня были.