- Откуда идете? - спросил капитан.
- Из Виктории, Британская Колумбия.
- Ого, неплохой крючочек!
- Ну, надо же когда-то посмотреть на белый свет... Сколько возьмете за буксировку?
- Шесть пенсов с тонны. Сколько тонн в вашей посудине?
- Подавай конец, - сказал я, - у нас почти три тонны.
- Ну, нет уж! На этом я не заработаю себе и на стакан бренди, - крикнул капитан, и буксир запыхтел дальше.
Вскоре подошел баркас, зацепил нас багром и привел в порт.
В Дурбане, или Порт-Натале, как его еще называют, нигде мы не могли найти местечка, чтобы пристроить "Тиликум" на стоянку. Но Австралия меня кое-чему научила. Я рассовал по карманам захваченные с собой рекомендательные письма и отправился с визитом к капитану порта и адмиралу.
На следующий день сухой и ухоженный "Тиликум" стоял в сарае, а мы гуляли на вечеринке в честь наступающего 1904 года.
19
Рекорд "Тиликума". Вокруг мыса Доброй Надежды.
Договор выполнен. Последние 6000 миль
В первый день нового года мы с Уильямом Расселом были избраны почетными членами дурбанского яхт-клуба. На церемонии я встретился со старым знакомым из Виктории по имени Эрвин Рэй. Он был ответственным служащим Управления железной дороги. Эрвин предложил мне бесплатно перевезти "Тиликум" до Йоханнесбурга. Сначала я было сомневался, но, во-первых, я очень нуждался в деньгах для окончания путешествия, а во-вторых, явился как раз мой напарник и расторг наш союз.
- Шкипер, я слышал, что в Трансваале нашли алмазы. Вы не очень на меня рассердитесь, если я вас покину?
- Уильям, - ответил я, - Евангелие от Матфея, глава четвертая, стих десятый.
- О'кэй, там говорится: "Убирайся с глаз моих!"
Итак, Уильям Рассел распрощался со мной, дав твердое обещание написать сразу же, как только станет миллионером. К сожалению, мы не договорились, в каких денежных единицах это будет исчисляться - в фунтах, долларах или марках. Очевидно, по этой причине я так и не получил от него никогда даже почтовой открытки.
В Дурбане меня теперь ничто не задерживало, и я согласился с предложением Рэя. Пот выступил у меня на лбу от волнения, пока два десятка здоровенных негров поднимали "Тиликум" и грузили его на платформу. Краны и подъемные устройства были здесь неизвестны. Если груз оказывался тяжелым для тридцати человек, просто-напросто присылали шестьдесят.
В Йоханнесбурге я сразу же выхлопотал разрешение выставить свой кораблик в парке Странников. Название "парк Странников", казалось мне, особенно хорошо подходит к нам.
В день прибытия "Тиликума", рано утром, я отправился на товарную станцию и спросил шефа, как обстоят дела.
- О, - сказал он, - все отлично. Только вот лошадь отбила случайно у вашего челнока (он так и сказал - "челнок"!) нос.
Понятно, я тут же кинулся на платформу, возле которой стоял вагон с "Тиликумом". В самом деле, носовое украшение - драгоценная индейская резная фигурка - валялось на полу.
- Из соседнего вагона забрело несколько лошадей. Штучка-то эта, честно говоря, дрянненькая. Я вполне могу понять эту лошадку, - утешал меня железнодорожник. - Но Управление железной дороги наверняка распорядится изготовить для вас новую, а может, вы выберете даже что-нибудь и посовременнее.
К счастью, Рэй отыскал отличного столяра, который с моей помощью и за счет железной дороги снова приладил к штевню "Тиликума" отбитую носовую фигуру.
Выставка имела большой коммерческий успех. Однажды ко мне пришел некий мужчина:
- Известно ли вам, капитан, что вы побили рекорд?
- Нет, - отвечал я, - рекорд будет побит лишь тогда, когда я снова буду в Америке.
- Я так не думаю. Йоханнесбург расположен на высоте 1800 метров над уровнем моря. Так высоко наверняка не забирался еще никогда ни один морской корабль.
Когда он ушел, я похлопал старину "Тиликума" ладонью по палубе:
- Ну, парень, этак я, пожалуй, стану еще и почетным членом клуба альпинистов!
Через неделю с помощью Рэя и полусотни африканцев я погрузил "Тиликум" на платформу, и поезд доставил нас в Ист-Лондон - порт южнее Дурбана. Там мой кораблик, свежеокрашенный, нарядный, закаленный в сражениях с океаном, снова закачался на волнах. Не хватало только нового напарника.
Эрвин Рэй приехал на побережье вместе со мной. Я чувствовал, что ему не терпится что-то мне сказать. Наконец он решился:
- Джон, у меня к тебе большая просьба.
- Заранее обещаю исполнить, говори!
- У меня есть один родственник, который охотно пошел бы с тобой до Лондона.
- Но это просто великолепно! Я как раз ищу себе кого-нибудь.
- Но он не моряк.
- Я его выдрессирую: впереди у нас еще 10 тысяч миль.
- Это еще не все: вероятно, у него чахотка.
Что мне было делать? Я был так обязан Рэю. И я сказал:
- Веди его сюда.
Так и нанялся ко мне Гарри Гаррисон. Роста он был среднего, худой, щеки впалые, силой, как видно, не отличался. Однако, судя по всему, парень он был смекалистый, и впечатление производил самое благоприятное.
"Ханнес, - подумал я, - ты приветил уже немало диковинных птичек. Почему бы не пригреть и эту?"
И мы отправились в путь. Попутный ветерок ходко гнал нас к мысу Доброй Надежды, до которого оставалось около 450 миль. Опасаясь вызвать тоску у моих читателей, я все же обязан сообщить, что морская болезнь не пощадила и Гарри. Но он принадлежал к тому сорту людей, которые живут по правилу: помирать так помирать - зачем же хрипеть? Он ничего не говорил, ничего не ел, ничего не пил, но быстро усвоил свои обязанности и честно их исполнял. Только вот стряпать я его так и не смог уговорить. Мы сошлись на том, что готовить для себя я буду сам, а он зато будет стоять вахту лишних два часа.
Мыс Доброй Надежды называется так, вероятно, потому, что издавна у людей теплилась робкая надежда, обогнув его, остаться в живых. От первого шторма мне удалось укрыться в бухте Мосселбай. Второй шторм прихватил нас в открытом море, примерно в 45 милях от мыса. "Тиликум" спасался обычным способом - на плавучем якоре. В этот день мой напарник в первый раз раскрыл рот.
- Мистер Восс, приходилось ли вам когда-нибудь встречаться с Летучим Голландцем?
- Конечно.
- А когда, можно полюбопытствовать?
- Всякий раз, как я выпивал слишком много плохого виски.