— Тогда ты должна помочь мне.
— Как?
— У нас скоро первая брачная ночь с Мишей. Ты должна меня заменить.
— Ань, ты поехала? – смеюсь я. – Как я это сделаю?
— Ты же целка? В темноте он не поймет. Говорить буду я, а трахаться ты.
Я сглатываю, все надеясь, что она выкрекнет, что это шутка и будем мы вместе над этим смеяться. Но она заламывает руки, ожидая моей реакции.
А у меня в голове вихрь мыслей. Даже если я скажу Мише правду, он не поверит. Никогда мне не поверит. А если я соглашусь, то исполню мечту идиотки и потрахаюсь с Мишей. Хотя бы раз…
— Не проще зашить целку? Сейчас это вполне реально.
— Ты же не дура, понимаешь, что я как под колпаком. Каждое мое действие так или иначе докладывается Распутиным. Папаша Миши никогда не доверял нашей семье.
— Умный мужик.
— Лера!
— А если откажусь?
— Тогда я не смогу тебе доверять, Лер. Тогда ты просто будешь мне больше не нужна. А знаешь, как легко умереть?
По коже бегут мурашки, колючие, болезненные. Я столько раз находилась на грани изнасилования, столько раз находилась на грани ареста, даже сидела в тюрьме. Но еще никогда не была так близка к смерти.
— Хорошо, Ань. Я с тобой.
Аня срывается с места, обнимает меня, вжимая в себя.
— Ты моя самая лучшая подруга.
Глава 18.
Открывать глаза не хотелось. Может, от ненависти к самой себе, а может, от головной боли. Но мочевой пузырь, увы, не усыпишь так же легко, так что приходится отодрать себя от мягкой кровати и проследовать в ванную. На улице еще темно, а на соседней кровати еще спит Аня. Морщу лицо… лучшая подруга. Записать бы на диктофон все твои прикольчики, посмотрим, как бы ты потом запела.
Закрываюсь в ванной, долго смотрю на себя в зеркало. Не, ну, а чего ты, Лер? Иди, не к Мише, а сразу к Платону. Только будет ли малейший шанс, что мне поверят и не закопают в ближайшем леске? Или просто выгонят, назвав предательницей? И вот на чаше весов уютная жизнь в богатой семье, где постели без клопов не провисают из-за пружинистых матрасов, а еда не из помойной ямы. Жизнь, где мне иногда придется играть в игры богатеньких ублюдков, зато я смогу исполнить свои мечты.
Так что закрой рот, Лера, и улыбайся дальше, делая вид, что не видела, как родные брат и сестра занимаются непотребством. Сама-то тоже не идеальная!
Не мне их судить, это уж точно…
Зато есть шанс продолжить то, что началось на том пляже, где Миша целовал меня так, словно хотел сожрать, где я готова была на все, лишь бы это не закончилось.
Снимаю с себя одежду, встаю под упругие струи воды… Сейчас бы его сюда, во всей его мускулистой красе, с его крепким стволом, который он дал в руки, как грааль, лишь неадекватной невестушке.
Она ведь и убить может. За ней не встанет. Я встречала таких в детских домах. Безбашенные, без страха последствий. Или все или ничего.
Из душа выхожу, а Анька еще спит. А собственный желудок ноет, так что спускаюсь на первый этаж и заглядываю в холодильник… Вздыхаю с улыбкой. Чеерт… Как же круто, когда можно выбирать не из того, что дешевле. Как круто, когда вообще можно выбирать!
Достаю яйца, сливочное масло, муку, сахар, взбитые сливки и клубнику.. Господи, какая она сочная! И голубика тут есть.
— Что ты собралась делать? — застываю от звука Мишиного голоса спросонья. – Шесть утра, у тебя совсем совести нет?
Черт, он еще и без рубашки. Открывает холодиьник, достает воду и пьет прямо из горла. Вода стекает по его идеальному телу, а я взгляд оторвать не могу.
— Лера, у тебя горит! — и правда, масло на сковороде сильно нагрелось, я тут же выключаю. Было бы плохо, наверное, устрой я пожар. – Вафельницу снизу лучше достань. Всяко безопаснее будет.
Он идет мимо, а я наклоняюсь. Наверное, могла бы присесть, но нет, пусть смотрит на мою задницу в коротких шортах. Зря, что ли, Аня одинаковые пижамы выбирала?
Оборачиваюсь, а Миши уже на кухне нет. Он сидит, шнурует кроссовки. И все бы ничего, только вот его лицо пошло красными пятнами.
— Я не против, чтобы ты смотрел, если что.
— Очень великодушно… — хмыкает он, поднимается и подходит близко, так близко, что у меня сердце заходится от волнения. По венам словно то самое раскаленное масло пошло, а горло дымом свело. Он тянет руку и касается щеки, что вчера ударил. — Больно?
— Я же детдомовская, а пощечины — самое привычное женское оружие. Вот если бы ты кулаком зарядил, тогда бы было больно.
— Это ты так меня тонко бабой обозвала?
— Только не дуйся, – свожу губы уточкой и замечаю, как он смотрит на мою щеку, на руки, что мешают тесто.