Заокеанский Кулибин простёр руку в сторону кресла.
— Петров, присадживайтес.
Песочные часы перевернулись. Петров ещё помучается со всеми этими буковками и циферками. Особая подвижная головка со сменными деталями отыскивала в перфорации заданное слово, всё записано на перфоленту нулями и единицами. О них, если верить Эдисону, в своё время говорил Лейбниц. У Пушкина нечто подобное тоже встречается: «Мы почитаем всех нулями, а единицами себя».
Кое-чем повелитель оставался недоволен.
— Единственный недостаток машины — клавиши. Вельми жирно выходит для жалкого секреташки. Нельзя ли сделать то же самое, но с гусиными перьями?
Изумлённый Эдисон приоткрыл рот, но кесарь вернул чужую челюсть на место (секретарь же едва не упал на паркет). Зато необходимый гость внёс новую лепту:
— Вы моджете соединят комптар с Сетью modern способом, намного более удобным и экономичным.
— Не годится, было бы слишком жирно. И небезопасно для духовности!
— Новый пункт. Пожалуйста, проведите industrialization. — Ответ его поразил. — Sorry, что для вас джирно, дорого? Вы начихали на вверенную вам страну? Или я, глухой, не расслышал? Савельевы деятели, крепостники, и те строили джелезные дороги и заводы, промышленност при них не опускалас на дно.
— Замолчите, не то угодите в крепость.
Эдисон с кряхтением встал с кресла, прошёл мимо стражников, которые пугались табачного дыма, и гордо покинул Градец.
Вскоре вернулся уже привычный слуга государев. Офицер-колонизатор Павел Шишкинский оценил плоды трудов, в беседе с властью он перешёл к соседней теме. Царь задумал очередной прожект:
— Обещаю вам всем, достопочтенные господа, что в тридцатых годах мы приступим к программе по покорению космоса. На ракетах ли, из пушки ли, но деяние необходимое. Либо мы применим ракеты для другой цели. Ваше мнение, сударь Поль.
Колониальный барин приставил тыльную сторону ладони к гладкому подбородку, в задумчивости смотревши вверх и немного в сторону.
— Воображаю, как покорители космических туземцев висят посреди кабины межпланетного корабля. Они на расстоянии многих и многих километров от Земли хрустят багетом да булькают венским пивом. Перед космопроходцами возникло бы единственное препятствие. Они определённо врезались бы в небесную твердь.
— Помнится, жил в Прохорово царствование некто Кибальчич. Сделал космическую ракету, будучи готовым во время полёта долго сидеть в тесноте. Я его поместил в тюрьму: пущай посидит. — Царь с прищуром и с беззвучным смехом почёсывал бока.
Лицо Петрова порозовело, когда за стеной, издалека, раздалось не презрительное фырканье царевны Агнии, а пение под звуки фортепьяно. Из её красивых уст лился марш колонизаторов с пафосными строками «Нам нет преград ни в море, ни на суше, нам не страшны ни льды, ни облака. Пламя души своей, знамя страны своей, мы пронесём через миры и века». Насколько знал юноша, эту песню впервые услышали задолго до его появления на свет, лет восемьдесят назад.
Дружище Орест тоже был бы недоволен. В грустных мыслях царевнин голос поблёк перед лицом Незнакомки, бесследно пропавшей. Где повстречаешь теперь? Временами секретарю трудно было сосредоточиться на работе.
Глава 3
— Государственный преступник?.. А что это такое есть государственный преступник? — осведомился Антошин, с удовольствием входя в образ простоватого деревенского парня. — Вроде конокрада?
— Конокрада, конокрада! — с досадой передразнил его Сашка и уже совсем шепотом пояснил, делая круглые глаза: — Против государя нашего императора бунтовал!..
— Да ну? — в свою очередь сделал круглые глаза Антошин. — Да разве против государя императора бунтуют?!
1
Одинокая носишка узнала от младшего Сыромятина приятную, но пугающую новость. Похитители аудио вернулись на место преступления. Скорее всего (как предположил условный учёный), пришельцы заблудились. Не догадывались, что какие-то примитивные туземцы их задержат.
Доходили известия. Максим Созонов из МУР в последнее время любит выпячивать челюсть. Как будто для важности или для имитации. Главное, что колонизаторов задержал.
Да, на стенах висели чертежи, и у Елены с её профессией появился замечательный сосед. В гостиную ворвался мужчина лет тридцати в пальто тусклого оттенка. Он глядел поверх очков, а чёрные волосы торчали в разные стороны. Пальто, лохматость и очки оригинально сочетались со шляпой, словно гость решил перещеголять капитана Гнездилова или Церишенко в «Кривом зеркале». Казался советским интеллигентом. Сейчас двадцатые именно годы, а век двадцать первый.