Чувство окрыленности пропало, и напала апатия. Всякое воодушевление пропало. Во мне бушевала ярость и обречённость. Я не настолько дура, чтобы не понимать, что противостоять такому ублюдку, как Марк Романовский, я не в силах, ввиду любой силы и любых убеждений, какие никогда не сработают, потому что воля парня непоколебима, чему я могу лишь завидовать. Молча глотая обиду, я страдала от душевной боли, что давно поселилась во мне, но запряталась весьма глубоко.
Первым потрясением была смерть матери, которая и не сильно подкосила мое состояние, конечно, в силу возрасту. Я не до конца осознавала утрату, поэтому и восприняла все легче, чем-то было. Кончина отца принудила дать волю эмоциям, которые, как я думала, запрятала глубоко в себе. Между двумя этими событиями я пыталась оградить себя стенами, состоящими из равнодушия и холодности. Не хватало сил бороться с собственными чувствами. Я перестала почти общаться с ним, чтобы при расставании испытывать меньше боли. Я планировала уехать из дома, как только мне стукнет восемнадцать. Я была уверена в решении.
Но смерть папы дала понять всю бредовость идеи, а также ее поспешность. А вскоре и нужда в ней пропала. Мне стало безразлично абсолютно все, включая и мою жизнь. Я относилась к ней с пренебрежением. На меня настигла усталость, что застала врасплох, ведь такого исхода я не могла предвидеть. Собственная интуиция подводила. Появился страх ответственности. Коробило от одной лишь мысли, что все заботы упали на мои хрупкие плечи, которые не были готовы к таким переменам.
Со временем, не сразу, я приспособилась. Я вошла в ритм этой насыщенной жизни, которая отличалась от той спокойной, какую я жила до этого всего. Я вновь закрылась от всего, считая, что мне не нужна помощь. Почему-то была уверена в себе настолько, что переубедить меня не смог ни один мой близкий человек. Я потеряла все, отвернувшись от всех и вся самостоятельно. Лишать себя чего-то — путь, которому я следовала. Я думала, что, отстранившись от друзей, обрету бездушие, ведь ничего не будет ранить.
Но я не выдержала и вновь начала общение с людьми.
Даже сейчас я ощущаю необходимость в общении, а, особенно, с этим молодым человеком. Мое высокомерие сошло на нет. Меня впервые волновал мой собеседник, а точнее его чувства. Мне было интересно мнение. А ещё недавно я проклинала Марка за свои грехи, мысленно карая его, хотя должна была себя.
— Спасибо, Никита, — он протянул руку в ответ и пожал мою.
Я улыбнулась, растягивая в голове его имя и пробуя его на вкус. Никита мне нравился. Наверное, своей открытостью и доброжелательностью, но я не была уверена в его намерениях.
Если от Марка я знаю чего ждать, тут можно лишь догадываться. Оступиться тут, куда легче, чем обычно. Ошибка непростительна. Я не хочу подвергать себя опасности, подставляясь под удар, но мне критически важно поговорить с ним. Не могу упустить возможность насладиться разговором с умным и понимающим человеком.
А, возможно, дело и не в этом. Мне приятно, что впервые кому-то интересно мое личное мнение.
Кому-то интересна я, а не моя шаблонная реакция. Я горжусь собой, что могла очаровать этого парня, который при этом ещё и обворожителен снаружи.
— Ты нравишься мне, — заявил Никита, протягивая руку к моему лицу. Я застыла, слушая каждое слово, будто от этого зависела моя судьба. — Ты не пытаешь казаться лучше, чем есть, Влада. Это завораживает меня.
Его голос слишком проникновенный. Я не могу противостоять ему. Не могу уклоняться от химии, вспыхнувшей между нами. Огонь, что начал разгораться, мне не потушить. Не описать словами, как я нервничала в этот момент. Я боялась, что Никита оттолкнёт меня, насмеётся над моей наивностью, но ни капли лжи в его глазах я не обнаружила: парень говорил правду. В последнее время меня обескураживали слова без подтекста.
Я уже свыклась с тем, что постоянно нужно ждать удара в спину.
— Я… — запнулась на полуслове, выбирая нужные слова, чтобы не испортить столь волнующий момент. Наш момент. — Боюсь, что это сон. Но больше всего, боюсь, что вовремя не проснусь.
Я нутром чувствовала тревогу, появившуюся непонятно откуда. Я нервно сложила пальцы в замок. Рука парня невесомо гладила мою щеку. Он делал это с таким восхищением, как будто я была чем-то дорогим, ненастоящим. Шершавые пальцы щупали мою кожу, разжигая пожар в низу живота.
В глазах Никиты не было той дикой похоти, какую я постоянно видела в глазах своего защитника. В них было что-то другое. Но я не могу понять истинных эмоций. А парень-то хорош.