Я прибежала к своему дому. Я даже не видела куда бегу, поэтому меня поразило, что я пришла именно сюда. Ещё я достала пачку и вытащила последнюю сигарету. Мне казалось, что предыдущая была последней. Ощущение, как будто кто-то нарочно положил мне ее, дабы успокоиться. Напряжение до сих пор сковывало все мое тело.
Дрожали пальцы. Нервные глотки. Учащенный пульс. Горячее дыхание. Мутный взгляд. Пелена.
Я села на ступеньки своего подъезда. Ключи остались в комнате, поэтому идти в сам дом было бы не хорошо. Мои соседи, завидев меня, не очень обрадовались бы. Это вечное столкновение интересов. Им не нравилась я, а они не нравились мне. Но мы не мешали друг другу. Полный нейтрализм. Сначала эти люди играли в добрых соседей, к которым можно было обратиться, но потом они возненавидели любого, кто только заговаривал с ними.
Я подожгла сигарету и сделала тягу. Приятная эйфория. Я чувствовала некое расслабление. Парализация прошла. Из моих рук вырвали последнюю сигарету, причём с характерной особенностью — резко.
На плечах я почувствовала большую кожаную куртку. Я подняла отчуждённый взгляд. Это был Марк. Он смотрел больше с жалостью, чем с осуждением, хотя его взгляд был не ясен: нотка волнение, притом, казалось, напускного; злость, выражавшаяся в острых скулах и сжатых зубах; жалость, и она была, ведь я действительно выглядела жалко, с учетом потрепанного вида и безжизненного состояния; облегчение из-за того, что он нашёл все-таки меня. Это все маскировалось под маской недовольства: он смотрел на меня, как на ребёнка, совершившего проступок, который весьма серьёзен
Даже спорить не хочу.
Глаза парня были впервые не ледяными; они смотрели выжидающе. Брюнет со злостью сломал сигарету, негодующе глядя мне в глаза. Сама знаю, что дура. Я укуталась в куртку посильней, она была тёплой и нагретой, а также огромной и удобной. Я передернула плечами от такого мерзко-прекрасного чувства. Мне не хотелось нарываться на злость парня, но при этом не хотелось угождать ему, следуя негласным правилам, в которых в одном из первых сказано о послушании.
Я не могла уступить здесь, как всегда это бывало в наших стычках. Мои интересы были безразличны ему, а я на основе его интересов шла всему наперекор. Я ненавидела его; связывала все самые ужасные душевные состояния с ним. Я мечтала пить вино для физического, но, скорее, для нравственного успокоения. Мне срочно требовалось отвлечься от гнетущих размышлений. Но я не могла позволить себе ни глотка, потому что это было бы моей уязвимостью. И я прекрасно знаю, что свои чувства сковывать я не умею, как у Романовского это главный туз в рукаве, ведь я не обладаю даром манипулирования и контролем эмоций, что могло бы сыграть мне на руку в любом из случаев.
Отчасти потому я думала так, что мне никогда не понять сущность действий, даже нисколько мотив, какой роли и не играет, хоть поначалу казалось по-другому, а оказалось все проще: я пыталась найти подтекст, который был завуалирован, но которого, по сути, не было. Это очередная уловка со стороны Марка. Причём я попадалась на них с таким успехом, что удивительно, почему брюнет до сих пор ведёт игру. Я попалась на каждый крючок, какой мне предлагали, и попадалась так изящно, что лучше и быть не могло. В первую очередь, для него.
Можно сравнить наше общение с Марком и мое общение с Екатериной. Она каждый раз ожидала, что превзойдёт меня, но при этом она была обманута собственной ложью. Считала, что умней меня, хотя все было на моей стороне. Но это не останавливало ее, почему я могла только рассмеяться, оценивая упёртость. То же самое, что чувствовала я, ощущал Романовский.
Странно замечать сходство между нами, которое противоречит всей устоявшейся системе. Мы абсолютно разные, начиная с внешности, заканчивая сокровенными желаниями, признать которые не сможет и он. Противоположность в данном плане должна отталкивать, начиная с первой встрече, но мы всякий раз находили повод столкнуться.
Эмоциональные качели.
Власть, исходившая от него, поражала меня своей силой. Я готова была преклоняться перед ним; его мощь над беззащитной мной была невероятно. Он мог растоптать меня один словом сейчас, но он молчал — вводило в ступор. Романовский смотрел выжидающе своими глубокими глазами, а я робела, поджимая губы. Моя растерянность была отмечена пристальным взглядом.