Его задевает моя выходка, которая прошла мимо него. Его раздражает мое своенравие. Его бесит мой характер. Его выводит из себя моя самоуверенность. Его злит моя вредная привычка. Его нервирует мое упрямство. Его доводит до безумия моя непредсказуемость.
Он негодует, потому что я не посвятила его. А, скажем так, я являюсь частью его коллекции, поэтому он не может допустить такого своеволия. Ему не нравится, когда собственность делает, что взбредёт в голову.
— Я ушла туда, где смогу насладиться одиночеством. Но ты прав: я ушла курить. Это помогает расслабиться, — я снова опустила глаза.
Провинившийся котёнок, вот честно.
Не стараюсь строить жертву, но этот образ приелся.
Марк сомкнул со злостью челюсть. Гнев чувствовался каждой клеткой. Он сжал мои руки сильнее, пытаясь контролировать ярость. Не привыкла, что Романовский сдерживается, повторюсь. Не похоже на типичное поведение парня. Идёт наперерез всем моим представлениям о нем.
— Слушай внимательно, — пронзил меня своим бездушным взглядом, не требующим возражений, — я повторю всего один раз. В следующий раз, если захочешь остаться одна, то ставь в известность меня, или хотя бы мою мать. Это распоряжение Виктории, чтобы ты докладывала о своих действиях, ради собственной безопасности, — нравоучительным, но снисходительным тором говорил парень. — И второе: я запрещаю тебе курить. Моя личная прихоть.
Я возмущённо открыла рот, готовясь к спору, но брюнет положил палец на губы, предотвращая мое недовольство. Мужчина нахмурился и пристально рассматривал мои уста, проводя по тем пальцем. Я громко сглотнула, предвкушая сцену. Глаза парня снова стали ледяными, и лицо превратилось в камень, который нереально пробить.
— Я… — нужно оправдание, но его нет. Сказать правду равносильно выстрелу в сердце, — могу объяснить.
— Это сделал я? — сквозь зубы рычал защитник. Желваки ходили ходуном. Больно было видеть его таким. Но опровергнуть я не могла. Подвергала себя казни. Кара дьявола страшнее, чем его собственные муки. — Блять, ответь мне честно.
Мое сердце замирает. Мой рот скривился, потому что я была близка к тому, чтобы разрыдаться. Я была слаба, дабы выдержать этот груз. Я позабыла все слова, сгорая дотла. Мои глаза забегали; я искала выход из безвыходной ситуации, в которую своими же руками себя загнала.
— Нет, — он крепко обхватил мой подбородок пальцами, приближая к себе. Его лицо находилось в десяти-пятнадцати сантиметрах от моего.
— Тогда почему они искусаны? — шёпот. Я заворожено смотрела в потемневшие глаза. Я упорно молчала. — Малышка, я жду.
Я опустила глаза.
«Зря, малышка.»
— Смотри мне в глаза, — тихий приказ, противоречить которому я не могу (быть вернее, не хочу), — моя послушная девочка.
Игрушка.
Он первый дарит такие ощущения, что по щелчку пальцев в трусиках становится влажно. Внутри загорается неистовое желание. Я почувствовала, чего мне всегда не хватало — мужское внимание. Я почувствовала запах, от которого мне сносит крышу. Я заостряла много внимания на аромате парня. Я увидела тот взгляд, в котором я хочу тонуть без остатка. Я почувствовала те руки, в которых я хочу сходить с ума от удовольствия. Мне срывает крышу от одного его взгляда.
Касание разжигает желание ещё больше.
Подчинение делалось частью игры, которую я должна исполнять. Наши отношения вышли на новый уровень — безудержное желание. Сложно держаться, когда тобой управляют всего лишь глаза собеседника. Это новый уровень власти. Близко находится мой ненавистник, а я не испытываю ни капли ненависти. Я переборола ее. И что теперь между нами, если это не всепоглощающая ненависть?
Наши узы состоят из боли и страданий, но от этого они ещё крепче.
Мы уже свыклись с существованием друг друга. Я могу лишь молча страдать, выслушивая обидные, в каком-то случае незаслуженные слова. Он может лишь говорить, не принимая ничего на свой счёт. Его отстранённость в этом поражает, но и невольно восхищает. Возникает уважение. На самом деле, эволюция наших взаимоотношений сложна и многогранна.
Я все ещё трепещу от малейшего присутствия Романовского. Я не хотела связывать его, как это делали те куклы, с которыми он проводил время. Я ни разу не видела с ним с девушкой, при том я думаю, что они окружают его. Я знаю, но не признаю. Мне не хочется верить, что после наших разборок его постель согревает другая девушка. Задевает, наверное, больше самолюбие, но моя гордость не даёт мне права думать об этом. Низко говорить о похождениях парня, чувства к которому не ясны.