Мне нужно лишь касание. Одно, единственное. И ты мне дал его, Марк. Сам. И по своей воле, а не из-за ситуации, которая требовала этого. Ты не учил меня, ты захотел этого. Сам проник в меня и вылизал. Своим мокрым и шершавым языком. И после этого ты говоришь мне не вытирать рот?
Ты сам трогал меня за волосы. Сам оттягивал их, мечтая, чтобы это был момент. Брал за голову, чтобы я была ближе. И это все — лишь бы почувствовать бешеный ритм сердца. То, как действуешь на меня своими манипуляциями. И я оттолкнула, потому что знала — остановиться ты не можешь. И это гребаное помешательство, потому что и я не хотела этого делать.
Мы заигрались настолько, что перестали осознавать, где истина. Каждый шаг оправдан. Ведь нам надо учить друг друга не наступать на одни и те же грабли. Но мы натыкаемся на них всякий раз, стоит оказаться в опасной зоне — рядом. Мы ковыряли засохшие раны, сдирая в кровь корочку. Рыли глубже, чтобы выкусить это сумасшествие на двоих. Упиваться страданиями. И это было обычное состояние.
Въедалось под кожу — находить уязвимые места. Давить на них, в надежде в один момент почувствовать идиотскую победу. Растоптать любую рану, доставив больше боли.
Я ожидала чего угодно от себя в этот момент. Я была на грани, проведённой им. Я могла заступить и попрощаться с жизнью. И я впервые зашла так далеко для размазывания соплей. Наверное, я хотела мести. Жестокой.
За все слёзы, обиды, нанесенные им. За переживания. За волнения. За психоз. За растоптанную гордость. За украденный первый поцелуй. За первый оргазм. За нарушенное спокойствие. За эмоциональное выгорание. За постоянное унижение. За убитую психику. За чужое имя, которым он назвал меня. За синяки.
За блядское удовольствие.
За блядские глаза.
За блядские руки.
За блядское существование.
— Ты чуть не кончил в штаны, Романовский, — плюнула я.— Настолько сильно ты погряз в этой грязи, что теперь хочешь ощущать ее постоянно. Ты сам поцеловал меня. Ты сам трахал меня пальцами. Ты сам заставлял клясться в верности. Все делал самостоятельно, а я лишь давала тебе это.
Я видела как расширились глаза. Видела растерянность. Но ни одна жилка не дрогнула на прекрасном лице. И я могла лишь аплодировать этому. Железная выдержка. И он смотрел в упор, пытаясь сложить два плюс два. А я трепетала от вкуса желанного результата. И я билась не зря. Это того стоило.
Холодный и презрительный взгляд. И я вздрогнула. Он засмеялся как Сатана. Он был скалой, об которые я могла лишь биться. Сейчас вокруг него была броня. Крепкая и стальная. И я ни за что бы не смогла преодолеть ее. Романовский закрылся. А вся ранимость испарилось, её не было, как и следовало. Он ненавидел меня за сказанное, а я лишь наивно хлопала глазами, молясь всем богам.
Я впервые ощутила острую ненависть. Подлинную ненависть.
Ему было плевать. И этим он нахаркал мне в душу.
— Знаешь, зачем я это сделал? — яда в голове хоть отбавляй. — Я хотел лишь пожелать тебе сдохнуть. Гореть в аду, пылать в нем. Представляешь, я хочу чтобы ты сдохла. Я бы сам задушил бы тебя, но я не хочу прикасаться к тебе. Хочу, чтобы ты мучалась, как твои родители. Чтобы, перед тем как ты померла, тебя оттрахали. И ты никогда не смотрела бы на меня своими блядскими зелёными глазами. Чтобы ты, блять, забыла, что значит повышать на меня голос. Желаю мучительной кончины, шлюха.
Глаза наполнялись влагой. Я поверила ему. Поверила, когда сама запрещала себе это делать. Я начала видеть в нем что-то хорошее, но он вновь зачеркнул все это, прошёлся ногами по моей душе.
«Желаю мучительной кончины, шлюха.»
Я насмехалась над ним. А глумились надо мной. Я всегда самоуверенна, и это не имеет ни малейшего толка. Я каждый раз оставалась разбитой и помятой. Он убивал меня. Отнимал куски, необходимые для жизни. И я ни разу не злилась на Марка из-за этого. Моя глупость губила меня.
Когда надо было развернуться и уйти? Когда впервые он задел меня? Когда? Я упустила этот момент уже давно, и ничего уже нельзя было вернуть. Можно лишь сожалеть о совершённых ошибках, думать: а что если? Строить догадки, как бы все повернулось. Но ни черта бы не изменилось. Это принцип, который знает каждый, вступая в схватку с жизнью. Каждый подозревает на своём пути, что обратного пути нет, и все равно идёт навстречу непредсказуемости.
И я шла. Куда же меня это привело? Мне желают смерти. Ненавидят так сильно, что сосуды лопались, а кровь сворачивалась. До судорожных всхлипов и припадков меня проклинали поседениями словами, хотя я только язвила. Не отрицаю, переходила черту, вот только я наносила ответный удар, но никак не первый.