Я плыла по течению реки, пытаясь оказаться дальше. Я тыкала пальцем в небо, рассчитывая на удачу, чей лимит был давно исчерпан. Убеждала себя, что все сработает, а всегда оказывалась на дне бездны. И меня поглощала пустота, что образовалась в груди. Ребра больше не болели. Их больше не били кувалдой, не крошили в порошок. Была лживая умиротворенность.
У меня не было ничего, чтобы могло дать спокойствия, причём настоящего. И были глупые планы начать новую жизнь. Но мне бы не дали выбора, я не могу бросить их в такой ответственный час, когда на счету секунды. Если бы я могла исчезнуть, я бы сделала это незамедлительно. И дело было в ответственности, что становилась непосильной ношей. Неподъёмный камень, который нельзя сбросить, а только нести.
И он тянул на дно, где есть искушение залечь и сдастся. Просто перестать борьбу за непонятную власть. Она ведь ничего не давала, лишь послевкусие, а вечным оно, увы, быть не может. Любой вкус выветривается, оставляя жгучую открытую рану, что необходимо заполнить, иначе она убьёт тебя быстрее, чем ты сможешь вдохнуть.
Тяжко было сначала, потому что непривычно и дико сражаться за что-то, о чем так старательно умалчивают. Надеются сгладить это нашей амбициозностью. Привыкли помыкать, добиваясь собственных трофеев чужими руками. И Александр, и его жена пачкали руки по локоть в крови, становившейся обязательным условием сражения.
И они не имели права распоряжаться чужими жизнями. Никто не шёл намеренно отдавать себя Романовским. Это не собачья преданность, присутствующая в рядах настоящей армии, где каждый готов умереть, отдать жизнь. Пользовались как расходным материалом, не беря в расчёт ценность каждой живой души. Безжалостные диктаторы добивались успеха лишь ложью. Внушали другим светлость всех намерений, заманивали лживыми словами, переманивали на свою сторону грязными способами.
Кровопролитная война. Успешная реализация планов. Каждая маленькая победа не несла за собой ничего, на самом деле — это лишь тешило их эго, но не имело никакого значения.
Задеваемые ветром листья отрывались от деревьев и летели, медленно опускаясь на землю. Плавно ложились на сухую землю. А потом были затоптаны грязными ботинками. На них наступали, вбивали в землю, мяли до неузнаваемости. Убивали любую красоту, присутствующую у этих листьев.
Листопад одаривал тысячами красок любую местность, насколько бы отвратительной она не была. А под ногами был мягкий разноцветный ковёр. И каждый норовил втоптать остаток божественной свободы.
Именно листья символизировали свободу. Они отрывались и были свободными. Они летели и тоже являлись такими. Будучи грязными. Перегнивая. Каждый из этапов их существования был пропитан свободой.
И ничего из перечисленного не могло убить ее.
И я наконец-то открыла глаза. Не важно, насколько твоя свобода подавлена, если она есть в тебе, то ничто в мире не сможет ее отобрать. Такие суждения открыли второе дыхание. И это имело место быть, как и то, что я как можно скорее мечтала смыть со своих рук грязь. Она всасывалась в кожу, отравляя кровь. Я была обескуражена, что сразу не заметила изуродованных рук. Тогда про какую грязь говорил Романовский?
Моя импульсивность обусловлена изнурительным давлением. Это было похоже на то, что мне сыпали какую-то дрянь в еду, заставляя сожрать ее до последней капли. Надо мной жестоко измывались. Надлежащее исполнение, должна заметить. Кровь будоражила мысль лишь о том, как я ногтями буду впиваться в лицо, раздирая плоть. До тех пор я буду драть кожу, пока не пойдёт бурая жидкость, означающая правильный путь.
Верный курс.
Волосы отвратительно липли к лицу. Пот пробил меня также неожиданно, как и идея идти к врачу. Хотя мне никакой врач не мог помочь, потому что я сама не поддавалась бы лечению. Временная мера поддерживать какой-то контроль над организмом. Сейчас я была спокойна, как водная гладь. Просто знала, что сейчас ничего не будет, чтобы могло надломить мой душевный покой. Тишину в голове.
Вибрация собственного голоса была неузнаваема. Я рассмеялась вслух, освобождаясь от удавки на шее. Устоять всегда было сложнее на ногах, чем просто сохранять пустое равнодушие. Скажу точно, я разучилась непринужденности. Бить, разбивать посуду вдребезги, находясь на родной кухне, а не уничтожать воспоминания о обычной жизни.
Утопия.
Отпускало. Прошла самая опасная стадия истерики — преувеличение. Потёрла виски, справляясь с головной болью, разъедающей где-то внутри. Она так сильно била по голове, что я сбивалась с пути. В глазах плыло и качало из стороны в сторону.