Блядская нежность.
У кого в отношениях витала вся ваниль, так это у Андрея с Валерией. Иногда хотелось отвернуться, потому что настолько они лобызались и умилялись друг другу, что даже слышать порой становилось той ещё пыткой. И я завидовала им. Для меня было незнакомо, чтобы кто-то видел во мне человека, с которым хорошо. Для меня это значило бы много, во всяком случае, если бы такое вообще случилось.
Но меня топили в канаве без эмоций. Меня трясли, выбивали любую выжимку проявления жизни. Дыхание, движение. Неважно. И это не единичный случай, который можно свалить на случайность. Не пройдёт бесследно и то, что я активно поддавалась, не замечая изменений своего тела. Я начинала оправдывать всех и вся, прикрываясь ненастоящей добротой. Я так хотела сказать о многом, но никто не даст мне и слова.
И это убивало.
Мне хотелось свободно кричать. Но все, что мне осталось, молча опускать голову и соглашаться абсолютно во всем. Меня душило это разделение на рабов и рабовладельцев. И нас, рабов, было всего двое. Высоцкая и я. Нами помыкали, даже не напрямую, но распоряжались нашими жизнями. Сравнить можно с шахматными фигурками. Чтобы защитить дамку, можно и пожертвовать пешкой. И меня могли принести в жертву, если бы это требовалось.
Выходило так, что приходилось жить каждый день, как последний.
Приближенные лица к Виктории жили лучше. У них не было проблем, что на их жизнь делали огромную ставку. Сорвать куш в этой игре вряд ли можно, потому что связи Александра превосходят связи его жены. Все знают хитрость женщин, поэтому предпочитают иметь дело с мужчинами. Гендерные стереотипы.
Я нервно облизывала губы, пульс учащался.
Я ненавижу признавать жалость к другим. Но я жалела Леру. Я не думала, что смогу испытать это к ней. Она была невероятным человеком. И ее слёзы — неслыханная новость.
Все складывалось в общую картину: серьёзная проблема. И мои проблемы сами собой отошли на второй план. Их не существовало. Это было херней, по сравнению с тем, что самый стойкий человек плакал. И мне казалось это кощунством. Любовь окрыляла меня, и волнение появилось неожиданно.
Я любила эту девочку так сильно, как любят сёстры друг друга.
Я поежилась, подумав, что может сказать сейчас Валерия. Не каждый день можно увидеть, как она плачет. У неё были стальные нервы, и она все стойко переносила, а сейчас не могла сдержать слез.
Девушка плакала. И когда мы присели на диван, она снова зарыдала, утыкаясь носом мне в плечо. Всхлипы были громкими. Я утешающе гладила ее по спине. Ей было необходимо дать поддержку. Я проводила руками по волосам, убирая их с миниатюрного лица.
Я перестала быть тенью.
Я строила всё это время из себя несчастную, но даже не знала ничего о других.
Я никогда не показывала слабость до недавнего времени. Не плакала при унижающих меня одноклассников. Не плакала при отце, что колотил меня, превращая тело в мясо. Не плакала на кладбище, приходя на могилу родителей.
Мне просто надоело прятать эту боль. Я тоже человек. Блять, живое существо. Часто я позволяю эту слабость, даже мимолетную, но слабость. Стена, которой я себя огородила, рушится. По маленьким кусочкам, но рушится. Самыми ничтожными кусочками разлетается ко всем чертям. Но я собирала её по этим частичкам многие годы, воспитывая в себе ледышку.
Я не плакалась в плечо. Плеча такого я не имела, приходилось пускать слюни в подушку, порой захлебываясь ими. Рыдать, размазывая косметику. Да тереть глаза, убирая влагу. Размазывать по щекам слезы. Кривить губы, сдерживая порыв. Глотать воздух, чтобы не сдохнуть. Выплачивать без остатка боль.
Боль от потери.
Боль от слов.
Пожар был потушен, а осадок остался — серая густая масса, отягощающая жизнь. Мерзкая и липкая субстанция. Стеклянные глаза. Фееричное падение воодушевления. По душе проводили скальпелем, вырезая неполадки.
Временное действие препарата не могло полностью сгладить симптомы. Это болезнь, требующая вмешательства и лечения.
Но хотелось ли излечиться, заранее понимая, что это принесёт излишней дискомфорт где-то внутри?
Тормоза отказывали. Мало стало воздуха. Только ли его? Требовалось время, чтобы адаптироваться к определённым изменениям, бьющим прямо в под дых. Бесконечность, похожая на восьмёрку, пугала. Хотелось проткнуть пальцы спицами, чтобы те не дрожали. Не выдавали паники.
— Лер, выкладывай, что случилось?
Она лишь сильней всхлипнула. Я прижала ее к себе сильней. Лера была для меня светом, что горел при любых обстоятельствах. А сейчас она тухла. На моих глазах. Так до дрожи она сжимала мою одежду, что я, стиснув зубы, шептала ересь, которая работала. Успокаивающий шёпот и нежные поглаживания сделали своё дело. Дыхание приходило в норму. Рыдания становились реже. А скулёж, исходивший от неё, утихал.