Ни съесть не получится, потому что это чревато голодом. Но уже и сам организм отторгает эту несъедобную кашу. Такой кормят собак, никак не людей. Запах тошнотворен, от чего кривишься, отодвигая тарелку дальше, чтобы до носа не доносилась ужасная вонь.
Ни съесть ее не представляется возможным. Ничего другого нет. Приходится переступать через себя и ложкой за ложкой поглощать эту дрянь.
Выбора просто нет.
— Ты не видишь меня? — ответил вопросом голос.
Больная жалость, в которой я сейчас меньше всего нуждаюсь. Лучше бы ответил, кто ты. Но никак не расспрашивал меня о том, как мне сейчас. Несомненно, я чувствую себя отвратительно, после того, как ударилась головой об пол. Непонятно, почему я потеряла сознание.
И этот человек мне явно об этом не скажет.
Дымка не хотела сходить с глаз, поэтому я растерянно блуждала взглядом по комнате, не распознавая ни одного предмета. Осколок памяти больно впивался в сердце.
Лера изменила Андрею.
Убогая правда, на которую я не рассчитывала. Подавились бы они оба своей любовью, если можно так выразиться. Сколько бы мы не старались убеждать себя и в других в том, что все хорошо, этого не будет. Так устроена прогнившая система.
Базироваться на чем-то одном становилось трудней. Менялось окружение, а также и моё мнение о нем. Брезгливость — вкус, пропитавший все внутренности. Каждый был противен, независимо от качества и времени общения. Они все были серой массой, хоть в начале я думала совсем по-иному.
— Я бы не спрашивала, если бы видела, — выплюнула я. Человек явно не отличается дальновидностью. Вопросы слишком глупы.
Я не понимаю, что происходит. Вот-вот должен появиться Никита Романовский, а я валяюсь в кровати без возможности видеть. Мы не продвинулись по делу ни на грамм. Подвешенное состояние не внушало хорошего конца. Я тяжело вздохнула, хмуря лоб. Боль давила на виски. Я обезоружена настолько, насколько можно. И это нихера нехорошо.
— Черт, прости, — смех.
Я навострила уши, вслушиваясь в мягкий смех. Это была девушка. Ориентироваться на оставшиеся чувства было в новинку. Подсознание шептало, что я в ловушке собственного тела. Я впервые чувствовала смерть, дышащую в затылок. Меня разъедало внутри в районе сердца. И я не могла это остановить, как и то, что происходило у меня с Марком.
Независимая от меня ситуация.
Это неправильно.
— Так ты ответишь на мой вопрос? — смягчилась я, понимая, что больше не нужно держать эту броню.
Неважно, была ли это Высоцкая или кто-то ещё, я не собиралась больше выпускать иголки. Этого не требовалось. Можно просто оставаться отстраненной. Им не нужны ни фейерверки, ни какие другие способы увеселения. Они не являются мерзавцами, желающими повесить моё тело, как трофей, в своей комнате.
Мои колючки снова впитались в кожу. Я впервые за долгое время расслабилась, откинулась на подушку, прикрыв глаза. Скованная этими людьми я перестала быть человеком. Я вечно пыталась подстраиваться, но это так надоело.
Определённо, да.
Где мое солнце, которое осветит мне этот мир?
Потухло, как и мои надежды.
— Ты прекрасно меня знаешь. Я бы могла назвать своё имя, но разве я Катя? — я улыбнулась.
Катерину не ценят тут, и я это знаю.
Уважать ее за имя отца никто не собирался. Ценят либо внешность, либо счёт на банковской карте. Конечно, твоей собственной. А у Высоцкой не было ничего из ранее перечисленного. Впервые кто-то открыто говорит мне об отношении к этой девушке. Ни с кем я не обсуждала эти очевидные вещи. Мне нравилось это откровение. Я разделяла чувства девушки к этой суке.
Блядская лицемерка.
Я открыла глаза и снова муть. Я начинала злиться из-за ужасного зрения. Не привыкла видеть мир мутным пятном. Пустая трата времени. Лучше бы позвали врача, который смог мне разжевать, что же со мной твориться.
Раздражает дезориентация.
— Полина? — я услышала одобрительное хмыканье.
Что же потребовалось ледяной принцессе от меня? Я не была бы удивлена, если бы куда-то в сердце мне вогнали нож, но она держалась от меня на дистанции.
Объявляет о своей незаинтересованности в моей персоне? Какой чёрт принёс ее сюда? Я не была подружкой Полины, что она сейчас была здесь со мной, разговаривая о нездоровых вещах. Я теряю интерес к этому разговору почти моментально.
— Я рада, что мозг ты не совсем отшибла, — язва.
Чтобы ты сдохла от своего яда, дура.
Я бы с радостью взяла канистру бензина, которую вылила бы на неё и подожгла. Смотрела бы, как горит твое фарфоровое личико
Ни один человек не раздражал меня так, как это делала Полина. Могла ли быть она хоть раз без этой маски? Поджечь бы ее патлы, чтобы перестала улыбаться, показывая ровные зубки. Острые настолько, что кожа Кости, торчавшая из-под футболки, была в вечных укусах. Рваные раны, заживающие долго, покрывали его тело.