Ему нравилось быть зверем.
Я не уступал в жестокости ему. Я любил быть грубым. И с удовольствием бы загнал бы своей член Катюше по самые яйца. Потому что эта сука должна знать свое назначение и место. Она не больше, чем небольшое развлечение. И наскучит быстрее, чем успеет моргнуть.
Её глаза были глубокими. До ебанного зуда в яйцах наивными. Я бы хотел видеть этот взгляд, когда она будет сосать мне, стоя на коленях.
Но я выкину её, без любого сожаления вышвырну из постели, лишив возможности существовать. Ей пользуются, глупая вещь. Я считал её тело непривлекательным. Пустышка. И я уступил другу блядь, хорошо работающую в постели. По его рассказам.
Я хотел спокойствия. Чтобы она не произносила ни слова, шлепая губами. Дешевка, черт возьми, своего папочки. Он оплачивал её капризы. И Катюше было мало быть просто избалованной дурой. Она хотела быть желанной. А я отталкивал её, когда её пальцы были на моем ремне. Я прикладывал затылком к стене, когда тянулась к моей шее. Отодвигался, когда запах достигал чувствительного носа.
Она хотела меня, как любой пес хочет гулять. Она желала меня. А я хотел блевать, стоило ей только появиться. Брюнетка была симпатичной, но мерзкой. Дрянь привыкла манипулировать. Либо строила дрянь, либо являлась ей.
Невинная овечка. Я бы закрыл её в подвале, чтобы она перестала думать, что умеет это делать. Нравится кому-то.
Я бы разбил бутылку о её голову, чтобы перерезать осколком её горло. Но она принадлежит не мне. И я тихо наблюдаю со стороны, как Назаров берет её в самых разных позах. И я плевал на неё, если бы она не докучала мне.
Власова была умнее, и за это я готов был терпеть её. Но Высоцкая издевалась, не понимала, в кого я превращаюсь, когда зол.
Я почти всегда являлся на утренний приём пищи позже всех. Либо мои утренние разговоры с Власовой затягивались, а, может, я просто не хотел принимать еду рядом с ними. Точно сказать нельзя, но мне было нечего сказать, когда я находился в этом коллективе.
Все были лицемерами, даже Полина, которая нравится мне своим характером. Но она просто стерва, ни с кем не считающаяся. Она была удивительно остра на язык, что спокойно могла бы им вспороть живот. А то, что она не была обыкновенной истеричкой, придавало ей особо шарма. Она мне нравилась, но лишь моментами.
Кроме напускного льда в ее глазах не было никакой искры. Полина не имеет ничего выдающегося за что ее можно было бы любить. Нравилась. Иногда.
Я наблюдал за ней из тени, никогда не трогал руками её тело. Ни разу не выходил на открытые конфликты. Она не интересовала меня как жертва. Как похожая на меня — да.
Никогда не будет ничего, если она того не захочет.
Я был выше всех их если и не на голову, то возвышался над ними как сильнейший из стаи голодных волков. Все хотели свежих ощущений, разврата и диких историй, чтобы утолить голод внутри себя. Это было дозой, необходимой для существования. Мы получали то, чего желали, находясь даже в иллюзии контроля.
Глупцы, считающие себя чертовски хитрыми. Круги ада казались сказкой, когда мы начинали играть в излюбленную всеми пытку новеньких. Искали простаков, внушая тем, что заинтересованы в них. А они велись, не веря счастью.
Чертовки залезали мне на колени и требовали внимания. А я могу отказать смелым девицам? О, конечно, нет. Я трахал их пальцами, а они стонали. И я, сука, растворялся в кайфе. Забывал, что есть что-то кроме моего удовольствия. Приговором служили использованные презервативы, лежащие недалеко от места соития двух бессовестных людей.
Она — потому что прыгала к мужикам в койку, не зная имени. Я — потому что брал все без остатка, лишая рассудка и себя, и жертву.
Я душил этих кукол, сдавливал хрупкую шейку пальцами, желая оставить больше следов. Вбить свои прикосновения в это невинное тело. Но насколько оно было неприкосновенным? Она могла быть дешевой блядью, требующей денег за любой половой акт. Могла обслуживать ртом половину города, но оставаться в тени. Кто знал, что было с этим тело до того, как оно попало в мои руки. Я трахал всю ее. Без сожаления.