Прожить бы до утра, чтобы не пришлось завтра устраивать еще одни поминки. Светлакова заделалась еще более отвратительной. Задетая гордость не давала ей покоя, она была в любой момент готова своими ногтями проткнуть глазное яблоко. Но она улыбалась с такой холодной яростью, что невольно вспоминался Марк с его излюбленной ухмылкой.
Стереть бы в порошок. И воспоминания, и весь мир.
— Власова, помяни мое слово, ты пожалеешь о каждом писке своем в мою сторону, — девушка откинулась на спинку стула. — Для тебя счастьем будет каждый прожитый день, потому что в один момент я не сдержусь и вставлю в тебя нож, чтобы ты орала от дикой боли. Не лезь к Марку, ты не знаешь, чем это грозит. Я видела, что у вас особые отношения, но это не дает тебе никакого права, чтобы вставать у меня на пути. Ты не представляешь, какой пешкой он является. Важной и необходимой, а ты пытаешься пожертвовать собой, чтобы только его не трогали. Влюбленная малышка Влада. Молись, чтобы он сам тебя не прикончил. Он ведь бывает жутко вспыльчив, да? — хитрая улыбка, и мой потерянный взгляд, теряющий фокус.
Она знала, что творится между нами? Это очевидно, или за нами следили? Не думаю, что Марку выгодно, чтобы кто-то знал о наших странных взаимодействиях.
Я прогадала с ролью Светлаковой. Она знала куда больше, чем показалось. Виктория держит ее ближе, чем всех нас. А, возможно, что не только она.
Мы были как две львицы, делившие территорию. Облезлая кошка. Хотелось встать на дыбы, чтобы она боялась, дрожала. Но я наступила себе на горло, потому что вести себя так будет означать поражение. Я считала до десяти, пытаясь успокоиться, потому что сердце больно билось об ребра в этом волнении. Рот пересох.
Хотелось, чтобы Марк поцеловал меня.
Лучше сдохнуть, чем думать о таком, когда мне открыто говорят отстать от него. Мы действуем друг на друга так странно, что я никогда не найду этому объяснение. Лучше лечь в гроб, чем спасать свою шкуру. Горькая правда легла на язык. Как же так могло произойти, что я танцевала под чужую дудку? Нечестность. Был урок, который я проглотила, как самую отвратительную таблетку в мире. Нельзя терять контроль, потому что потом меня никто не вытащит из собственного безумства, граничившего с отчаянием.
Осколки будут впиваться в нежную кожу, а разум проясняться. Лизнула нижнюю губу, дразня блондинку, которая скривилась. Я бы разобрала мир на кванты, чтобы доказать ей, что мы одинаковые. Я смотрела будто в зеркало, потому что мы зубами вцепились в этих Романовских, не видя ничего вокруг.
Дешевка.
Не существует такого понятия, чтобы объяснить наше состояние. Мы смотрели друг на друга, заглядывая в самые потаенные уголки. Это было несколько секунд, но сколько всего было понято. Помешательство. Боль пробежала по затылку от напряжения.
Похер, что потом мы будем скалить зубы и говорить о ненависти друг к другу.
— Хватит играть в этот цирк, — шипела я, когда шок сошел на нет. — Я не знаю, какого черта ты свалилась сейчас на нашу голову, но со дня на день приедет Никита, — она дрогнула, а глаза стали стеклянными. — Нет времени доказывать друг другу что-то. Пойми, что мне плевать на Марка, ты можешь делать с ним, что душе твоей угодно, но я хочу жить, а не существовать. Я устала бояться. Светлакова, я не набиваюсь тебе в друзья, но пойми, что без взаимной поддержки и помощи мы все сдохнем. Это, блять, война, в которой сопротивление небесполезно. Мы все в одной лодке, на дно пойдем все вместе. Лера, ты не сможешь играть без последствий. Риск, который есть, безумен. Мы в западне.
Она задумалась. А я выдохнула, потому что впервые назвала вещи своими именами. Мы были детьми, которые будто бы понимали всю серьезность ситуации, а на деле только играли в осознанность. Неправильно и нелогично было играть в геройство, но тут не было героев. Были трусы, которые в первую очередь думают о себе и о собственном спасении. Об общих целях и говорить нечего. Дурость и только.
Светлакова была злой. Она понимала, что я права. И понимала, что принять это, значит, сдаться. Но мне было все равно, потому что все заходило слишком далеко. Смерть Катерины маячила на горизонте. Беременность другой Леры не выходила из головы. Мы все были слишком молоды, чтобы подставлять голову на казнь. Но выбора не было, потому что нельзя так жить.