— Полина и Константин выбыли из игры, поэтому реализовать твой план будет сложнее.
— Они лишь декорация — количество людей, но не более. От них не было никакого толка, Виктория Александровна, — вступился Вадим. — Лере будет безопаснее среди нас, потому что это единственный выход не терять ситуацию из-под контроля. Никита и здесь сможет добраться до нее, но хотя бы рядом будем мы, чтобы с ней ничего не случилось, — он подошел к девушке и вальяжно притянул к себе, а она положила голову ему на плечо, смотря на него с благодарностью.
Я кинула взгляд на Щербакова: он метал молнии в их сторону, но быстро успокоился, и его глаза превратились в пустоту, сквозь которую он пропускал увиденное. А Виктория улыбнулась, что ее морщины стали более отчетливым.
Все любили Лерочку.
Без исключений.
Виктория молча ушла, постукивая черными туфлями, а мы остались в разрушенном мире, где были только мы. Каждый ощущал этот странный мандраж, свалившийся в связи с приходом Романовской, которая пыталась держать все под контролем, но это невозможно.
Все выходит из-под этого контроля. Мы просто движемся по инерции, пытаясь сохранить скорость, которую изначально имели.
Нас настигает лавина определенных новостей, отзывающихся болью где-то внутри. Все летело в бездну: контроль, понимание, планы.
И каждый оставался наедине с собой, что было в сотни раз хуже, если бы перед нами была остальная часть семьи Романовских.
Эти перестановки путали все. Эти необдуманные действия. Эти эгоистичные поступки.
Все это ломало и уничтожало даже примерный набросок того, что могло быть дальше. Это превратилось в лотерею, где все зависит от череды случайных событий, но никак не от нас. Мы были просто куклами, что послушно подстраивались под ситуации.
Никому это не нравилось, разумеется. Но кто будет спрашивать нас? Расходный материал.
Всем хотелось вести нормальную жизнь. Я бы даже сказала, что обычную и простую, а не полную прихотей каких-то людей, которым мы должны подчиняться.
Я часто задумывалась, как сложится моя жизнь после всего этого. Смогу ли я вернуться в привычную колею, где есть рутина и четкие ступени? Когда-то давно я мечтала найти работу, чтобы обеспечить себе комфортную жизнь, где не будет лишений. Хотела быть чертовым врачом и спасать людям жизни, работать с онкологией, чтобы найти наконец-то лекарство, в котором нуждалась моя мать.
Это была серьезная мечта. Я плавала в ней, представляя себя в белом халате с серьезным лицом. Но это ушло куда-то глубоко в меня.
Я не могу с собой в полной мере разобраться, каким врачом я могу быть? Себя спасти не могу, куда лезть в спасение других?
Если бы я стала врачом, то была бы карьеристкой, которая кроме работы ничего больше не видит. Возможно, у меня бы появилась семья, но она всегда была бы на втором плане. Работа — и точка. Только так я могла себя представить: отдавать каждую каплю времени делу твоей жизни; засиживаться до такого состояния, что пальцы откажут функционировать, а глаза буду видеть лишь размытые пятна вместо букв; хотеть спать до постоянной мигрени, бьющей по голове молотком.
Я была бы востребованным врачом, если бы приложила максимум усилий.
Никак иначе.
Но жизнь опускает на землю и напоминает, что сейчас я в непонятных бегах и что я пытаюсь выжить, потому что меня хотят убить по неясным причинам. Это давило на меня, хотя я отказывалась принимать это, думая, что я всех переиграю, потому что умею играть.
Это было шахматами, где я новичок, возомнивший из себя гроссмейстера. А играла я с профессионалами, понимая это, но упорно отрицая. Признавать чье-то превосходство всегда тяжело. Я не исключение.
Ударило ли по моей голове? Да. Я чувствую себя опустошенной, будто я была ведром и из меня вылили всю воду, оставив какой-то липкий осадок на дне. Я не закапывала себя, но ощущала, что я не в порядке.
Где мой синдром отличницы? Где идеально выглаженные вещи и четко исполненные обязательства? Все испарилось, как испаряется влага в жаркий день. Я не прятала голову в песок, но и не лезла в пекло.
Я стала новой версией себя. Чем я была?
Раньше в моей жизни не было даже опозданий, а сейчас я скалю зубы на любые слова, не подчиняюсь им и пытаюсь навязать свое мнение.
Где моя школьная форма с идеально выглаженным воротником? Почему сейчас я становлюсь подобием людей тут? Эти замашки богатеев влияют и на меня — я перенимаю даже из манеру речи, что уж говорить обо всем остальном.
Между нами была пропасть, которая сужалась. Я больше понимала их, подстраиваясь. Не осознавала, но продолжала копаться в их привычках. Я хотела погрузиться в этой чужой мир, в котором мне было выделено место.