— Я очень боюсь и не хочу, чтобы Марк опять выбрал не то, что нужно. Очень опасно будет, если он ошибется. Марк зачастую выбирает что-то ориентируясь на выгоду, но он не понимает, что за этим следует ответственность, — с волнением проговорила Романовская.
Виктория нервничала. Дышала слишком часто.
Из этих слов я поняла, что Марк совершил что-то ужасное. Смазанные тайны в этой семье. Никто из них не пытается раскрыть секреты, от которых зависела ни одна судьба.
Виктории и Марку нужен несомненный выигрыш. Но что могу дать я? Брюнетка расправила плечи и смотрела на меня с надеждой, даже с мольбой. Определенно, меня пугала эта часть женщины. Возможно, я и ошибаюсь, но это не первый раз. С чего бы незнакомой женщиной смотреть на меня так? Все, кроме Марка, считают, что я что-то важное. Льстит. Нравится, когда во мне нуждаются.
Парень определённо ошибался в чем-то. И это нанесло какой-то ущерб, если у Виктории колотится сердце.
Марк зачастую выбирает что-то ориентируясь на выгоду.
Первое впечатление все портило. Я разочаровывалась в молодом человеке, но парень притягивал загадочностью и таинственностью. Картина о нем сложилась весьма противоречивая. Обаяние и харизма были, но острота языка отталкивала. Он был льдом, который распространялся по телу как яд. Не было противоядия от этой гадости. Она разъедала кожу являясь кислотой.
Зайка.
Все было похоже на детский лепет. Воспринимать всерьез эти слова — сумасшествие, но я не могу не верить. Большая часть — ее видение происходящего. Это единственная информация, никакой интернет мне не поможет.
Брюнет был эгоистом, если брал в расчет собственные цели, ни с кем не считаясь. По нему видно, что чужое мнение его мало беспокоит. Виктория не смогла дать такое воспитание, чтобы ее сын не вырос ублюдком с манией величия. Либо на это и был расчет, что каждый думает о себе. Никогда о других.
Романовская дергала за ниточки моего сочувствия. Смотря этими несчастными и пустыми глазами, способными заставить меня скулить. Она понимала, как воздействовать, чтобы я не опираясь на факты, встала на ее сторону. Но не было белого и чёрного. Была у каждого своя правда, но истину разглядеть в этих искаженных показаниях было чем-то фантастическим. За гранью моих возможностей.
— Я уверена, что ваш сын все равно выберет то, что сочнет нужным. Вы не властны над его выбором, Вика, — пропали границы, иерархия. Я говорила с ней, как с матерью, отчаянно желавшей уберечь свое чадо от ошибок. Какая к черту субординация? — Какие бы доводы вы не приводили, это бесполезно. Вы воспитали его таким. Молитесь богу, чтобы мы выжили, и он вас не возненавидел.
Я рывком встала и выбежала из кабинета Романовской. Я не обернулась, но слышала всхлип. Правда хлестала по лицу. Она обязана принять ее. Интересно, поняла ли Виктория, про кого конкретно я сказала? Но это относилось к обоим парням, неважно по какую сторону стоял каждый из них. Все проблемы кроются в том, что Виктория сама инициировала эти сложности. Не обдумала, во что выльется ее глупость.
У меня была четкая роль. И я должна ей следовать. Таков их расчет. Но Романовская ничего не умела держать в руках, пока рычаг давления был так очевиден.
Она не задалась вопросом, способен ли ее муж использовать детей, чтобы женщина подчинялась. Александр играл грязно, но Виктория надеялась на его благоразумие и, разумеется, любовь. Но дело не в том, какие отношения связывали эту пару, а в том, что сейчас им кажется важнее. И Романовский выбирает цели, амбиции, а не привязанность к матери своих детей.
Виктория не могла отодвинуть узы на второй план, и это был просчет, потому что они связывали ее действия, заставляли повиноваться самому дьяволу, забившему ее сыновей. Но Романовская продолжала вести войну, где вела пассивное сопротивление, делая вид, что все в порядке.
Только ее план сначала полетел к чертям. Она была ранима, обнажив душу перед собственным палачом. Легко читаема.
Александр давил на эти слабости, убивая здравый рассудок женщины. А она продолжала оправдывать его, потому что любила. А любовь, как правило, слепа.
Мои планы казались мне безумными, но весьма действенными. Во мне зажегся огонь мерзкого любопытства. Жуткая заинтересованность, чтобы переиграть систему, в которую меня нагло сунули.
Я не могла остановиться, потому что принцип — довести дело до конца.
Мы столкнулись с Марком в коридоре. Точнее, пересеклись. Он поглядывал украдкой, ухмыляясь своим мыслям, когда мы встали напротив друг друга на расстоянии двух метров. Это было чем-то очень странным, потому что я не могла себе этого объяснить. Почему-то меня был озноб, когда он был недалеко. В поле моего зрения.