Нахер его.
Его игры.
Всего его.
— Без меня, — договорить мне не дал Романовский.
Четкий ответ, не принимающий возражений. Но они были. Я злилась на свою самонадеянность. Злилась на него за весь спектакль. Вчера только прижимал к машине, хотел поцеловать, трогал меня. Я невольно закрыла глаза, сдерживая порыв гнева. Никто не проронил ни слова. Безмолвная тишина.
Я опустила голову в надежде на то, что Романовский поменяет точку зрения, дабы не злить ещё больше. Но он молчал. Его глаза прожигали меня, а лицо оставалось таким же непроницательным.
— Ты решил вновь поиграть? — невинный вопрос, на который ответ я знаю и сама. Язвительная ухмылка.— Давай поиграем, только вот по моим правилам, — резко беру стул, поворачиваю спинкой к столу, напротив брюнета. Села так, чтобы та самая спинка была между моих ног. — Мне надоело слушать это все, — я сделала паузу налив апельсиновый сок в красивый стакан. — Ты ведь решил доказать, что я никчемна, — сухая констатация факта, — но если отступаешься, то вперёд. Твоё поражение — моя победа. Все честно. Я хотела раскрыть убийство, дабы вопросы моей ответственности отпали сами собой. Но, милый, ты ведь решил дать мне новое преимущество, выйдя из игры. — я держала стакан в руке, иногда размахивая в разные стороны. Я сделала пару жадных глотков, наполовину осушая стакан. Вскоре я поднялась со стула, ударив ногой, с такой силой, что отлетел, шумно ударяясь об стену. — Какая жалость, — я мило улыбнулась и отпустила стакан, который только что держала в руке.
Звук разбитого стекла. Мерзкая и липкая жидкость под ногами.
Мое лицо осталось таким же, неестественно улыбающимся и невинным. Ни один мускул не дрогнул при столкновении ещё недавно целого стакана с плиткой. Все с шоком наблюдали за действиями, не смея ни двигаться, ни говорить. — Ой, также и разбилось твоя возможность показать себя, Марк. Ты проиграл, мать твою.
Я сама такого не ожидала. Просто он начал специально меня злить. Сейчас я казалась безумной, ненормальной. Отчасти, так оно и было. Но все это сцена для него. Игра, которую он первый начал. Странно, вчера он был другим, а сейчас кусок льда.
Почему он опять охладел ко мне? Разговаривать в кабинете, наедине, я не собиралась. Много лишних ушей. Глупые вопросы с моей стороны, вероятней всего, останутся без должного внимания и внятного ответа. Почему изменения в его поведение стали таким частым? Мотивов я не понимала, даже и близкого ответа не находила. Умышленно, так точно. Он зашёл в другую, а я пошла за ним. Марк был спокойным, до жути невозмутимым.
— Объяснишь, что это был за концерт только что? — я спросила холодным голосом.
Пародировала. Я не дам ему опозорить меня, выставив слабой. Решив спросить, я знала, что будет либо ложь, либо уклон от ответа. Все понятно, как дважды два. Попытать счастье все-таки стоит.
Я злилась на него. Я в напряжении ждала, как он выкрутиться. Что я сделала, чтобы получить эту порцию унижения? Ничего. Я просто спала.
Не с ним.
— Блять, тебя это не касается, сука, что хотела? — таким же голосом спросил Романовский.
Ложь. Наглое враньё. Но как я, наивная дура, могу сомневаться в его словах? Я не имею права.
Этот ответ поставил точку в данном спектакле.
Занавес.
— Ты будешь смотреть информацию по Макеевой, а я по Грачевскому?
Он не ответил. Я прищурилась, напрягаясь от поведения парня, с которым я почти целовалась. Марк прячется от меня, надеясь, что я отступлю. Отвернусь и уйду. Но жаль, что во мне возник азарт. Я жажду узнать его, как можно ближе. Любопытство, загоревшееся во мне, не желало отступать уже несколько дней. Я не пыталась перебороть его. Оно становилось с каждым разом сильней, стоило Романовскому вновь сменить ход игры.
Следующий час мы просидели в полной тишине. Каждый был погружён в свою работу. Я не спеша читала, медленно перелистывая страницы. Парень был невозмутим, но в тоже время каждая мышца натянута до придела, словно струна. Но меня это не волновало. Я узнала новые факты из их биографии. Эта информация хоть чуть-чуть, но помогает. Никто не знает быстро мы раскроем преступление, или нет.
Марк какой-то странный. Сегодня день странный, точно всё против меня.
Что Романовский задумал? Сейчас его лицо было вдумчивым, серьезным. Некая усталость отражалась на нем. Марк изредка прикрывал глаза и выдыхал. Сосредоточенность виделась в каждом его действии. Длинные изящные пальцы перебирали бумаги, так быстро, что с каждой минутой стопка с просмотренными документами становилась больше. От благородной осанки осталась лишь скрюченная спина. Иногда, когда сидеть так было совсем невозможно, Романовский расправлял широкие плечи, выпрямляя спину, возвращая осанку к тому же величеству. Я часто наблюдала за изменениями его поз. Я же не меняла положения.