Его самовлюблённая улыбка, напоминающая оскал, бесила. Даже не раздражала.
Я тряслась от гнева, видя ухмылку дьявола. Дело даже не в том, чтобы видеть искривлённые губы, а в том, кому она принадлежит. Глаза стеклянные, настолько пропитанные безразличием и холодом отталкивали, пугали, заставляли сжаться. Стоило на мгновение посмотреть в них, задержав взгляд, как сразу тело бросало в дрожь, учащался пульс, а сердце непозволительно быстро билось, выдавая мое состояние.
Немного поднятые уголки губ, формирующие улыбку, походившую на истерическую, появились также неожиданно, как и эмоции у Марка. Небольшое замешательство. Огромный прогресс.
Кому нужны эти условности? Явно не нам. У нас развивается все стремительно, быстро. Неожиданно, даже для нас самих. Я молча плакала, когда он отворачивался.
Ему было интересно, но это не тот энтузиазм, при котором ты готов днём и ночью думать о какой-то вещи. Это лишь отклонение от правил, влекущее его при непосредственном столкновении нос к носу.
***
Воспоминание. Неделя назад.
Я оттолкнула его.
—Я не люблю долго объяснять очевидное, это раздражает меня.
Мужчина буквально выплюнул эти слова, намекая на мою неполноценность. Да, что там говорить, буквально носом тыкал в это. Этот шаг разжег во мне пламя.
— Да неужели? — сарказм. Слова задели, но я была готова признать, что мой собеседник совсем неглуп и не повелся бы на этот обман. Но сейчас поздно признавать свои ошибки и проколы, а также что все это мой спектакль. Хоть и плохо сыграна подготовленная роль, но сдаваться сейчас не намерена. — Что же тебя не раздражает? Ты же вечно всем не доволен.
Марк сжал челюсть с таким раздражением, что позавидовала бы даже Высоцкая. Его, несомненно, заводили такие разговоры, доводя до точки кипения. Как и меня. Мы своими словами били по болевым точкам. Вычисляли уязвимости. Пользовались этими низкими приемами, забивая на любые правила.
Ужалить как можно сильнее, не думая ни о чем.
— Уверенность в себе — самая ужасная черта в тебе. Я, конечно, не бью женщин, но ради тебя готов сделать исключение, — я недоуменно покосилась на него. Он смеётся надо мной? Или испытывает терпение? У меня тоже не железная выдержка. — А хотя, поднимать на тебя руку низко, особенно, для меня.
О чем он вообще говорит? На миг я застыла, а боль пронзила грудную клетку, открывая во мне не новое чувство обиду. Его слова ломали любую маску, любое самообладание. Сейчас его слова казались таким абсурдом. Романовский точно испытывает мое терпение, говоря весь этот бред.
Меня распирало негодование. Злость. Неконтролируемый гнев.
Пчела сделала свой ход. Я не буду оставаться в долгу.
— Серьезно? — гомерический хохот полился из моих уст. Уже более фальшиво рассмеялась, но мне действительно было смешно и отвратительно от его слов. — Тогда почему ты меня ударил тогда? — вспоминая хлесткий удар, которым Марк пытался привести меня к чувствам, невольно съежилась.
Как можно забыть его действия? Как он сжимал мою шею своими крепкими руками. Как смотрел своими потемневшими от злости глазами. Как челюсть была сжата до такой степени, что парень мог легко скрипеть зубами. Как свисали на лицо пряди, делая образ ещё более жутким.
И сейчас я тыкала ему в ошибки. Ничего другого. Только указ.
Он неправ. И я это знаю.
Я ощущала прилив сил, но это было мгновение. Я бы впилась в его лицо ногтями. Провела бы по нему рукой, соскабливая эту ужасную ухмылку. С мясом срывая маску безразличия. Но он был недосягаем. Далеко.
— Тогда ты была не девушкой, а уж тем более не женщиной, — Романовский буквально выплюнул эти слова мне в лицо. Причём таким тоном, будто я какое-то животное, надоевшее ему своим жалким существованием. — Ты была блядью. Самой настоящей сукой. Скажу тебе так, ты исключение из всех правил.
Эти перемены в его настроении играли для меня важную роль. Они влияли на моё настроение, состояние, речь. Резкие перемены вводили в заблуждение, путали. И все бы ничего, если бы не гадкая ухмылка и холод в глазах. Меня раздражало, что ни одна из моих выходок не подействовала на его эмоции. Но одно у меня получалось превосходно вызывать раздражение.
Одним видом.
Одним словом.
Одним существованием.
Для меня это уже являлось победой, ведь это уже какие-то эмоции. Почему его так заводили мои слова? Почему парень приходил в бешенство, услышав какую-нибудь оскорбительную вещь? Ведь его лицо, словно барьер, через который вряд ли получиться увидеть что-то кроме злости и азарта.