У Дойла на этот раз не было ни тошноты, ни сомнений. Вопли свергнутого короля его не волновали. Он укрылся за парапетом и снова взвел курок, спокойный и решительный, готовый встретить следующую угрозу.
20
Большое открытие, 15 июня.
Воздушные шары летели в ясное синее небо, подталкиваемые свежим океанским ветром. Машины жались друг к другу, выстраиваясь по обочинам Бич-роуд на полпути от города к пляжу. Туристы терпеливо стояли на жарком солнце, образуя волнообразную линию от побеленной стены до площадки и дальше, теряясь в тени деревьев. Дойл вдыхал приятный кокосовый запах масла для загара, смотрел на девочек-подростков, дергающих бретели купальников, слушал шлепанье сандалий по пыльной дороге, безжалостные вопли детей, которым нужно было то ли мороженое, то ли просто покричать, вялые перебранки их родителей, приехавших из окрестностей Вашингтона или Балтимора в поисках спокойствия после пяти тяжелых рабочих дней, но нашедших здесь лишь новые хлопоты.
Теперь он понял, и это подействовало на него успокаивающе, что ничего из того, что было действительно важным, не изменилось. Он почувствовал, что тот долгий ушедший день его юности вернулся, словно благословение. Все повторялось: приятный щелчок мяча в лунке, горячая рука солнца на обгоревших плечах, соленый запах океана, выверенные, освященные традицией движения игры. Все это было вечным. Это была сама Америка – дело, обеспеченное Отцами-основателями. В данном случае речь шла о маленьком, мимолетном счастье с клюшкой, мячом, жестяной лункой, гипсовым пиратом, гипсовой обезьянкой, гипсовой акулой-молот и всем остальным, включающим солнце и пляж.
Дойл медленно пробирался через толпу, его сердце было переполнено радостью, когда он смотрел на играющих у Портобелло и гигантского кальмара туристов, когда он видел, как они промахиваются у карибского сахарного завода и галеона. Он думал о дяде Баке, о том, как тот был искренне доволен всем этим. У него был свой маленький уголок на Земле, и ему не были нужны скитания по свету. Он чувствовал себя счастливым за стойкой своего бара, пока эти люди играли в веселый гольф, даже после наступления темноты, под дуговыми лампами, при полной луне. Дойл чувствовал, как рассасывается рубец на сердце, который появился после смерти Бака.
– Это ради тебя, старина Бак, где бы ты ни был, – прошептал Дойл, и на мгновение ему показалось, что в ответ что-то дрогнуло, отозвалось эхом из темноты деревьев, из разбросанных, неотмеченных могил, где судьба в разное время настигла сильных и похотливых Дойлов; из могильного сумрака, где они – по одному или все вместе – ждут Судного Дня. Но это оказалось лишь игрой солнца и ветра. Дойл перестал думать о мертвых и поспешил на помощь молодой матери с двумя малышами в большой коляске, спускающейся по пологим ступеням к пиратской виселице, где раскачивалось чучело грешника Финстера.
Входя в роль приветливого хозяина, Дойл присел, погладил малышей по головке – одному было месяцев шесть, другому года два – и выразил свое умиление.
– Славные детки, – сказал Дойл, улыбаясь.
– Спасибо, – улыбнулась в ответ мать. Она была невысокого роста, со смуглой кожей и темными волосами. И хотя она выглядела уставшей от рождения двух детей подряд, в глубине ее глаз была мягкая, таинственная мудрость.
– Наше будущее, – сказал Дойл, снова с улыбкой глядя на малышей.
– Да, – согласилась женщина. – Будущее. – В ее устах это звучало как надежда.
Через несколько минут, когда Дойл вытаскивал мяч из спускного желоба под могилой пирата, к нему подошел пожилой мужчина, снял свою кепку для гольфа, всю в пятнах пота, и отер лицо белым носовым платком.
– Рад, что вы снова встали на ноги, – сказал старик.
Дойл не помнил, чтобы он не стоял на ногах, но, может, когда-то так и было.
– Спасибо, – сказал он.
– Я имею в виду площадку, – сказал мужчина. – Знаете, здесь я познакомился с будущей женой.
– Серьезно? – сказал Дойл, сунул руки в карманы, готовый сегодня выслушивать россказни любого старого дурака.
– Совершенно верно, – сказал старик. – Это было… ох… в пятьдесят первом или пятьдесят втором.
– Давно, – сказал Дойл.
– Не так уж давно, – сказал старик, оглядываясь. – Знаете, это было в такой же день, как сегодня; все эти люди, и дети, и моя жена, красивая, в том летнем платье с большими цветами, – они шли прямо по этой тропинке. – Он задумчиво улыбался, вспоминая прошлое. – Вы знаете, это место как будто не изменилось. Чертовски приятно, должен сказать.
– Я как раз думал об этом, – сказал Дойл.
– Мы и с детьми приезжали, – сказал старик, – в пятидесятые и шестидесятые. И отлично поиграли в тот день, когда американцы приземлились на Луну. Помните? Трудно было представить, что кто-то приземлится на Луну.
– Да, – ответил Дойл, – помню. – И он воскресил в памяти смазанные картинки в старом черно-белом телевизоре с рожками-антеннами и вспомнил, как Бак и одна из его блондинок шумно праздновали это событие и даже танцевали на барной стойке.
– Не часто их вижу, – сказал старик.
– Астронавтов?
– Их тоже, но я говорю о детях, – сказал старик. – Они уехали в колледж, обзавелись семьями и разъехались. Живут теперь сами по себе, как все остальные.
– Да, – сказал Дойл, думая о Пабло, который растет без него в южной Испании.
– Так вот, что я думаю о двадцатом веке, – сказал старик. – В смысле, он же закончился, да?
– Точно.
– Ну вот, эпитафия из трех слов, то, что должно быть выгравировано на его могильной плите: «Слишком многое изменилось». Вы понимаете, о чем я?
– Да.
– Но не это место.
– Нет. Мы – скала. Волны просто омывают нас.
– Я бы хотел пожать вам руку, – сказал старик и пожал руку Дойлу. – Я приехал из Кейп-Мей ради этого. Прочитал о большом открытии в газетах, знаете ли. Традиции очень важны. – И от того, как он произнес «р», повеяло старомодной элегантностью.
– Традиции, – повторил Дойл и улыбнулся.
21
Они были в постели в комнате дяди, и Дойл был не очень трезв после трех крепких коктейлей, и уже без штанов. Его возбужденный член пульсировал, но он все еще возился с лифчиком Мегги; дрожащие пальцы не слушались, как у старшеклассника после школьного бала.
– Не могу расстегнуть.
– Вот так, – нетерпеливо сказала Мегги.
Она завела руки за спину, как делают все женщины, расстегнула замок, и ее груди оказались в ладонях Дойла. Они долго сидели, глядя друг другу в глаза. Дойл чувствовал себя неловко, смущенный своим желанием, возбужденный ее готовностью.
– Это должно было случиться, – сказала Мегги хриплым шепотом. – Я уже шесть месяцев вижу, как ты смотришь на меня.
– А как же Бак? – прошептал Дойл, но Мегги прикрыла ему рот ладонью.
– Занятия любовью не являются неуважением к мертвым, – сказала она и легла на спину в старомодной манере, положив руки на внутреннюю сторону бедер и раздвинув ноги. Дойл последовал за ней, не тратя времени на прелюдию, и когда он вошел в нее, то почувствовал себя кораблем, погружающимся в мягкий ил дна. Он оставался твердым в ней довольно долго, а она целиком стала плотью и мышцами, гладкой, как пляж с влажным, плотным песком. Мегги не позволяла ему менять положение и, крепко сцепив ноги у него за спиной, страстно приподнималась, впуская его до предела, пока не достигла оргазма. Дойл последовал за ней через несколько секунд.