И каждый допрашивающий хуже предыдущего!
Им, что, так вот прямо охота немецкого шпиона поймать? До сих пор, что ли не удалось ни разу?
Утро никакого облегчения не принесло.
Напротив, вчерашний лейтенант сухо объявил, что в случае дальнейшего упорствования, моё дело будет передано в трибунал. Интересно, а если я всё подпишу — оно куда-то ещё будет направлено?
Разумеется, я этот бред подписывать не стал.
Но и лейтенант оказался не трепачом — и уже на следующий день я выслушал приговор…
Вполне ожидаемый — высшая мера социальной защиты!
Как мне пояснили, у меня теперь есть пара-тройка дней, пока приговор не будет кем-то там утверждён. И уж после этого…
Валяюсь на койке и смотрю в потолок.
Дожил…
И стоило ли так рвать жилы? Чтобы, в итоге, оказаться здесь, в ожидании расстрела?
Первый день прошёл…
Когда лязгает засов, я только удивлённо поворачиваюсь к двери — какого черта вам ещё от меня нужно?
— Васин! На допрос!
Опять? Да, сколько ж можно-то…
Но, вместо надоедливого лейтенанта в кабинете сидит… дивизионный комиссар? Нихрена ж себе…
Не дожидаясь разрешения, опускаюсь на табурет. Дивизионный комиссар молчит, я тоже разговора не начинаю. А о чём, собственно, мы вообще можем говорить?
— Вы ведь сапёр, Васин? — поняв, что игра в молчанку не удалась, спрашивает он.
— И не только. В материалах дела всё есть.
— То есть вы можете обезвредить мину?
— Могу. И поставить могу и снять.
— А что-то более серьёзное?
— А конкретнее можно, товарищ дивизионный комиссар? Эдак-то, намёками, вокруг да около, долго ещё ходить можно — а толку с того?
Он поясняет.
Рядом с нами расположена железнодорожная станция. Большие склады со всяким важным добром. В том числе — и со взрывоопасным. Вчера на станцию был совершён налет — немцы сбросили какую-то необычную бомбу. И она — не взорвалась! Пробила крышу склада арттехвооружения и застряла в земле.
— Большая бомба-то?
— Саперы говорят — около пятисот килограммов.
— Скорее всего — с часовым взрывателем. До семидесяти двух часов задержка — потом…
— Обезвредить её можно?
— Честно? — прищуриваюсь я.
— Да.
— Нет. Там механизм самоликвидации установлен. Бомбу нельзя трогать, наклонять и перемещать — рванёт. А уж при попытке извлечь взрыватель — и к бабке не ходи! С чем склад?
— Снаряды, патроны… несколько эшелонов.
— Далеко отсюда?
Комиссар смотрит на стену.
— Километра… два…
— Услышим, значит. И почувствуем — когда потолок на башку упадёт.
— И наши сапёры…
— Ничего не смогут сделать. Они просто не имели дела с такими боеприпасами.
Дивизионный комиссар барабанит пальцами по столу. О чём-то думает.
— А вы — вы сможете?
— Могу попробовать.
— Тогда! — он встаёт. — Вам предоставляется возможность искупить свою вину…
— Нет.
Он осекается.
— Что — нет?
— Нет у меня никакой вины. Ни перед кем. Всё дело — липа чистой воды. Кому и зачем это надо — разбирайтесь сами.
— Не понял…
Он действительно не понимает! Надо полагать, в его практике это первый такой случай.
— Но… вас же тогда расстреляют! — приводит он свой, несокрушимый, надо полагать, в его глазах аргумент.
— Расстрел или подрыв — какая разница? Во первом случае хоть похоронят…
— Увести!
И я снова лежу на койке. Смотрю в потолок и считаю швы между кирпичами на стенах. Приносили еду — отказался. Ничего уже не хочу… Поспать, разве что?
Лязг засова.
Опять допрос?
Нет, входит какой-то старший лейтенант. А ему-то от меня что надо?
Оказалось, что он командир сапёрной роты. Их срочно сдёрнули с марша и направили сюда. Бомбу, что ли, эту разминировать собираются?
— Хочешь по-чесноку, старшой?
Он не возмущается и не козыряет своей должностью. Нормальный, в общем-то мужик…
— Хочу.
— Вы ничего с ней не сделаете. Только людей зазря положите. Не обижайся, но здесь — на полтыщи километров вокруг, точно нет никого, кто к таким бомбам хотя бы приближался.
— А ты?
— Старшой, ты не забыл, что перед тобой осуждённый к расстрелу преступник? Правда, без вины — но кого это хоть когда-то волновало? Кто ж меня к ней пустит-то⁉ — ухмыляюсь я.
— А ребятам моим что-то подсказать можешь?
— Ты сам-то сколько таких видел?
— Не видел, — честно признаётся ротный.
— А я — более тридцати штук таких обезвредил! И — не только таких… там и пострашнее вещи имелись… Так вот — я этому несколько лет учился!