Может, он решил, что они не смогут быть вместе? Его энергичная, взрывная натура, ищущая постоянных приключений, не могла сидеть рядом с ее тихим, спокойным темпераментом, ожидая ответного посыла или реакции. Иногда она боялась, что будет слишком скучной для него. Возможно, именно это и произошло. Они встретились, влюбились друг в друга, но поняли, что слишком разные, чтобы идти по жизни вместе.
- Действительно, – пробормотала Агата, изо всех сил сдерживая подступившие к глазам слезы.
Она твердо решила вернуться в свою собственную реальность, где будет сама управлять своей жизнью. Клэр давно звала ее погостить в Бедфорде, Розалин нуждалась в компании и поддержке, мать постоянно переживала за среднюю дочь, а отец однажды даже устроил ей настоящий допрос, потребовав назвать имя того, кто обидел ее. Порой было просто невозможно сдержаться от желания броситься к теплой отцовской груди и прижиматься к нему до тех пор, пока боль не оставит ее. Но она не осмелилась. Это было слишком личное.
Агата должна была придумать такой выход из ситуации, который к моменту возвращения Дилана убережёт ее сердце от самой большой опасности.
Но что она могла сделать? Что было способно спаси ее?
Оторвав пальцы от свечи, Агата прижала их к дрожащим губам, усиленно размышляя о возможных выходах из положения. Могла ведь она принять приглашение Клэр и уехать в Бедфорд? Но Дилан был братом Эрика, и по приезду, он несомненно, захочет навестить брата. В Девоне она не сможет прятаться от него. Оставаться в Гемпшире? Но Дилан мог с такой же легкостью приехать и туда.
Агата была в настоящем отчаянии. Куда бы она ни вздумала поехать, он везде мог настигнуть ее.
Где она могла укрыться от него? И стоило ли вообще укрываться от него, если он взял с нее обещание оберегать и хранить их чувства, а сам взял и разбил ей сердце?
- Кто вас обидел?
Раздавшийся за спиной глухой мужской голос так сильно перепугал ее, что подскочив, Агата резко обернулась, едва не уронив свечу.
- Кто здесь? – со страхом произнесла она в пустоту, которая окружала ее.
Агата была уверена, что в комнате никого, кроме нее нет. Она никого и не видела. Но кто-то заговорил с ней! Сомкнув пальцы на холодном подсвечнике, она подняла свечу и вытянула вперед руку так, чтобы осветить глубь комнаты.
- Это так важно? – послышался тот же глубокий, но на этот раз слегка насмешливый, необычайно мягкий, полный неприкрытого сарказма голос.
Боже, кто-то прятался здесь для того, чтобы насмехаться над ее горем?
Сделав шаг вперед, Агата заметила блеск чего-то в самом дальнем углу комнаты, где находился большой чёрный кожаный диван. Осветив нужный угол, она наконец увидела граненый стакан, наполненный золотистой жидкостью. Стакан, прижатый к тонким мужским губам, искривленным в насмешливом ожидании ответа. Поверх стакана на нее смотрела пара цепких янтарных глаз, которые не спускали с нее пристального взгляда.
Агата сжалась, замерев на месте.
- Кто вы такой? – спросила она, обнаружив дрожь в голосе.
Мужчина опустил стакан, предварительно сделав небольшой глоток. Его ленивые, неторопливые движения яснее слов давали понять о том, что именно она вторглась на чужую территорию. И это подтвердилось, когда он ответил:
- То же самое я могу спросить вас.
По телу Агаты прокатилась легкая дрожь от того, как именно прозвучал его голос. На этот раз лишённый насмешки, он обладал невероятно густым, звучным тембром, как и бренди, который он пил. Агата могла различить запах бренди даже с другого конца комнаты. Но не бренди заботил ее сейчас.
Когда мужчина опустил руку, его лицо предстало ее взору, а приподнятая свеча сделала остальное, явив ей странного незнакомца с прямыми черными как ночь длинными волосами, которые доходили ему до самых плеч, с широким лбом, прямыми темными бровями, прямым, острым носом и по-прежнему чуть кривоватыми такими чувственными губами, что при приближении бокала, создавалось впечатление, будто он целует хрусталь, а не просто пьет.
Глубоко посаженные янтарные глаза продолжали с интересом наблюдать за ней. Его большое тело, облаченное во все черное, лениво расположилось на краю кожаного дивана, но эта вальяжность была обманчивой, потому что даже натянутая на напряженных руках и плечах одежда не могла укрыть от посторонних глаз силу, таившуюся в нем. Впалые щеки были тронутые загаром, голова была слегка повернута в сторону, будто он прислушивался к тому, что она могла бы сказать. И лишь белый шейный платок, повязанный поверх белой рубашки, чей высокий ворот касался твердо очерченного подбородка, разбавлял черноту, с которой он так хорошо сливался.