Она потеряла то, что даже не успела обрести… Потеряла навсегда… Возможно, совершила самую ужасную ошибку своей жизни, ранив и его самого, но… она должна была... Господи, должна была это сделать! Ведь даже допустить малейшую мысль о том, чтобы привязаться к такому человеку, как Кристофер, было сродни смерти. Потому что всё это зашло слишком далеко, и новую трагедию она бы просто не пережила.
Она ведь всегда была одна. О чем на мгновение позабыла. О чем ей нельзя было забывать ни при каких обстоятельствах.
***
Агата оставалась в своей гостиной до тех пор, пока не стемнело. Тишина внутри пугала, давила и погрузила ее в такое холодное оцепенение, от которого казалось, она никогда не очнется. Взглянув на вышивку, которую держала в руках, Агата даже не могла вспомнить, как сумела сделать такие ровные стежки. Понимая, что не в состоянии больше сидеть так неподвижно на одном месте, она собрала нитки, пяльцы, полотно, иголку, ножницы, сложила все в корзину для рукоделья, закрыла ее тонкой тканью, отложила в сторону и встала, чтобы подняться к себе.
В груди поселилась такая зияющая пустота, что она больше ничего не чувствовала. Она и не позволяла себе ничего чувствовать. Однажды, поддавшись чувствам, она чуть было не разрушила свою жизнь. Ей нельзя было повторять прежние ошибки, но кажется она сделала с точностью до наоборот.
Едва ступая на дрожащих ногах, Агата вышла из гостиной и направилась к широкой лестнице, чтобы подняться в свою комнату, но замерла на полпути, когда увидела напротив распахнутые двери кабинета Кристофера. Оттуда лился яркий, золотистый свет. Это так сильно поразило ее, что Агата шагнула ближе, но тут же остановилась, потому что увидела Кристофера. Он сидел за большим столом, положив на него обутые в высокие черные сапоги ноги. На нем была только лишь рубашка, расстегнутая у ворота и закатанная до локтей. Волосы растрепались и падали ему на лицо. Он внимательно смотрел на что-то на столе, но будто бы почувствовав на себе чужой взгляд, вскинул голову, и Агате увидела его потемневшие, пылающие янтарные глаза.
Чуть поодаль от него на столе стоял графин бренди. Почти полной. Почти, потому что недостающая часть находился в стакане, стоявшем рядом. Напиток в стакане так же был нетронут. Как будто он хотел пить, но так и не напился. Ей вдруг стало страшно при мысли о том, что он собирался напиться по ее вине. Страшно и ужасно жаль, что она так поступила, но… Он никогда не поймет, а у нее не было выбора.
- Тебе что-то понадобилось? – послышался его резкий, холодный как арктический воздух голос, лишенный всякого оттенка.
Голос, который острее ножа вонзался в нее, заставляя дрожать. Но Агата выпрямилась, стараясь сохранить невозмутимость, насколько это было возможно. Удивительно, что он не заперся и оставил двери открытыми, но сейчас Кит выглядел так, будто двери заботили его в последнюю очередь.
Ей было жаль, так жаль, но ведь… И она должна была сердиться на него. Агата не могла забыть женский голос, который с ласковой учтивостью рассказывал, что делал с ней Кристофер, и Агату мгновенно охватил такой гнев, что ей захотелось разбить о его красивую голову все графины с бренди.
- Я смотрю, вы приятно приводите время, – произнесла она ледяным тоном, сжимая холодные каменные перила широкой лестницы, а потом уничтожающе посмотрела на графин бренди.
Лицо его напряглось, губы сложились в тонкую линию, а на щеке задергался желвак.
- Это не твоё дело! – Глаза его обжигали, но в них появилось нечто темное, мрачное, опасное. Опустив ноги вниз, Кит выпрямился в кресле и, глядя ей прямо в глаза, почти убийственным голосом спросил: – Тебе от меня что-то нужно? Я не хочу мешать и отнимать твое драгоценное время.
Пощечина, какой прозвучали ее слова, произнесенные в Чайной гостиной, хлестнула больно по ее лицу. Пощечина, которую она, возможно, заслужила.
Едва дыша, Агата опустила голову, чувствуя, как горят глаза.
- Нет…
Напрягаясь еще больше, Кит резко встал и шагнул к двери. Агата вскинула голову и застыла, решив, что он намеревается приблизиться, чтобы…
- Тогда не стоит стоять тут и тратить свое время на меня! – Кит не приблизился, но остановился у порога и схватился обоими руками за открытые двери. Глаза его были почти черными, когда он с холодной яростью добавил: – Я никогда не просил спасать Лейнсборо!