Агата вдруг обнаружила, что не может заговорить, завороженная силой его необыкновенно обволакивающего голоса. Такого будоражащего, какого она никогда прежде не слышала. Даже голос отца походил… на легкую пародию того, что она слышала сейчас.
- Теперь, когда мы так хорошо разглядели друг друга, может, скажете, кто вас обидел?
Саркастические нотки в его голосе проступили вновь, но чем больше он говорил, тем труднее было подавить дрожь в груди, прямо там, где забилось странными толчками ее сердце. Особенно потому, что бархатистый многослойный тембр заставил мурашки побежать по спине.
- Это так важно? – с неприкрытым вызовом ответила Агата, не замечая, как вздернула подбородок – жест, полностью характерный Розалин, но не ей.
Ей хотелось сбить окутавшую этого человека уверенность в том, будто ее кто-то обидел. Не его дело, что произошло с ней. Но всё, чего она добилась, так это того, что его губы еще больше скривились в дразнящей улыбке, будто бы его позабавил ее встречный ответ. Вернее, это была вовсе не улыбка, а гримаса полного довольства и контроля над ситуацией. И даже его усталый взгляд не мог ввести в заблуждение, потому что ничего не могло укрыться от него. Полуприкрытые чуть опущенными веками глаза казались наполненные томным ожиданием и чем-то еще, что не поддавалось рациональному объяснению.
- Позвольте напомнить, – вновь заговорил он, приподняв бокал, – что вы явились сюда и нарушили моё уединение, но никак не наоборот.
Агата выпрямилась, опустив свечу так, что ее свет окутал незнакомца странным туманом.
- Я полагала, здесь никого нет, когда пришла.
- Полагать – не значит быть правой.
Рука еще сильнее сжала подсвечник. Агата была не в том настроении, чтобы спорить сейчас еще и с посторонним совершенно незнакомым человеком.
- Хорошо, – непривычно раздражительно бросила она, повернувшись в сторону дверей. – Я могу уйти…
Она хотела шагнуть к выходу, было полна желания покинуть комнату, но ее пригвоздил к месту приглушенный, мягкий голос, следовавший по пятам за ней.
- Так легко уступите и уйдёте?
Агата могла поклясться, что никогда прежде не поддавалась ни на одну провокацию, не принимала никакого вызова просто потому, что никогда не стремилась к пререканиям. И уж тем более к попытке что-то доказать. Но повернувшись и вновь взглянув на сидящего на диване мужчину, она испытала почти непреодолимое, неподвластное ей доселе желание остаться и стереть с его губ эту почти нахальную ухмылку.
Было в нем нечто такое, что задевало ее за живое.
- Почему вы решили, что я уступаю?
- Разве это не было похоже на бегство?
Он снова лениво отпил бренди, который, казалось, делал его еще более счастливым. Если только это было возможно, учитывая застывшие, сурово-напряженные черты лица.
- Разве мне просто не может быть неприятно ваше общество?
- Неприятно? – Он произнес это слово так, будто перекатывал его на языке, как делал это с бредни. Черные брови вновь приподнялись в насмешливом выражении, которое одновременно портило его красоту и в то же самое время делало его… притягательно-неотразимым. Даже в полумраке комнаты невозможно было отрицать того, что он красив, красив мрачной, неподвластной никому опасной красотой. – Милая, вы даже меня не знаете, чтобы я был вам неприятен.
Агата изо всех сил сжала тонкую ножку подсвечника, ощущая, как нечто странное шевелится в груди, потому что ей совсем не понравилось то, как он назвал ее.
- Полагаю, мы так же недостаточно знакомы, чтобы вы называли меня столь вульгарно.
- Милая? – повторил он так, будто специально дразнил ее. Опустив бокал на подлокотник дивана, он раскинул руки в стороны так, будто с готовностью собирался встретить любое ее колкое замечание. –Не думал, что это слово несёт на себе отпечаток вульгарности.