Обжигая, жидкость проникала в него словно яд, но, разумеется, не имела над ним долгую власть, ведь утром все мучительно-блаженные воздействия бренди вмиг испарятся, оставив его в холодных объятиях трезвого рассудка и невыносимой реальности.
Мужчина снова скривил губы. Он приветствовал забвение, в которое совсем скоро погрузится. Забытье, которое на время прогонит мысли и воспоминания. Все его чувства. А завтра всё это повториться вновь. Он снова будет сидеть тут, вливать в себя бренди и праздновать. Да, это он умел – праздновать приближение конца. Всю жизнь, сколько он себя помнил, мужчина умел приближать только конец. Неважно, чего или для кого. Неизбежность происходящего стала пророчеством, молитвой, выжженной у него на голове. Этому не мог бы воспрепятствовать никто. Этого не мог бы изменить даже сам Господь Бог!
Никто не смог бы с таким виртуозным мастерством приближать конец заката, конец главы, конец истории… конец любого дыхания. Конец жизни. А он мог. К чему бы ни прикасался, конец беспощадно настигал глупца, решившего потягаться с ним в искусстве.
Ему не было равных. У него не было соперников. В этом он преуспел. В этом он создал самое свое гениальное творение. Свой великий шедевр. Который болтался прямо в его груди.
Он готовился и ждал слишком долго. Приближение последнего конца. Последнее слово в последней главе.
Закрыв глаза, мужчина одобрительно хмыкнул.
Да, он был готов выполнить свой долг. От него этого ожидали. От него этого требовали. Ему оставалось сделать лишь один шаг.
И был только один способ это сделать.
Глава 1
Глава 1
Май 1835 год, Лондон
Паника – это такое состояние, когда до предела перехватывает дыхание и сжимается всё внутри. Нет абсолютно никакой возможности дышать, мыслить. Даже пошевелиться. Только бешено стучит сердце, а в голове верится лишь только одно слов, то самое, которое ввергло в пучину неистовой, обжигающей, удушающей, невыносимой паники. Слово, от которого невозможно избавиться. Которое постоянно стучит в висках, как навязчивая идея, и делает это с такой нарастающей частотой, что паника охватывает свою жертву всецело, перерастая в цепенеющий ужас.
И от этого ничто не может избавить. Паника не отпустит, пока полностью не завладеет и не поглотит свою жертву.
Агата Гудвин, вторая дочь маркиза Куинсберри, леди Агата, всегда была послушным ребенком. Она всегда радовала родителей, которые в ней души не чаяли. Не стремилась к этому, но неизменно все ее немалые достижения восхищали, порой умиляли и всегда вызывали гордость у родителей. Они одобрительно кивали и целовали ей щеку, а отец мог даже потрепать по коротким кудрям своей меленькой дочурке и поцеловать в макушку за то, что та вышила красивый цветок или олененка.
Агата не была тщеславной, никогда никому не завидовала и ни единожды не пыталась насолить своим сестрам, особенно младшей Розалин, которая любила подкинуть ей в башмачок дохлую мышь или выпускала в детской комнате пойманную пчелу или бабочку. Визжа, Агата закрывала уши и убегала прочь, прячась в самых потаенных уголках большого отцовского дома в Гемпшире, пока ее не находила старшая сестра Клэр, чтобы утешить и успокоить.
Агата никогда не завидовала старшей сестре, которая была писаной красавицей и так божественно играла на пианино, что Агата порой поглядывала по сторонам, уверенная, что мертвецы с церковного кладбища встали и пришли к ним домой, чтобы послушать эту игру. И даже не стремилась поспевать за энергичной Розалин, которая везде и всюду успевала сделать столько всего, что и за год этого невозможно было бы добиться.
Одним словом, проживая в уютном поместье в окружении парков, изумрудных полян и цветущих лугов, она нашла единственное приемлемое для себя занятие и в этом была ее отдушина. Агата обожала вышивать, шить и вязать. В момент, когда тоненькая иголка, подчиняясь ее железной воле, послушно делала то, что ей велят, Агата находила то хрупкое душевное удовлетворение и единение с жизнью, какое помогало ей испытывать ничем не замутненное счастье. Да, в этом было тихое, простое, но неизмеримо волнующее счастье, которое она не променяла бы ни на что.