- Боже… – выдохнул он, на мгновение выпустив ее губы.
Но только на мгновение. В следующую секунду он с еще большей жаждой припал к ней так, что весь остальной мир просто перестал существовать. Агата тоже потянулась к нему и слепо ответила, будто всю жизнь только этого и ждала. Потому что не могла иначе, потому что… хотела ответить. Потому что подобных дивных, стремительно нарастающих, острых ощущений, которые рождали его умелые губы, она никогда прежде не испытывала. Чувства, которые захватили и унесли ее с такой силой, что она не смогла бы оглянуться. Это было... похоже на чудо и сумасшествие одновременно. Будто последние несколько лет она спала, и только сейчас пробудилась. От одного его прикосновения.
Дилан никогда не целовал ее с таким безудержным пылом, так, чтобы она запылала от мимолетного прикосновения. Прежде в их деликатных, порой продолжительных поцелуях участвовало ее сердце, ее душа, ее сознание, а теперь… Это было похоже на стихийное бедствие, потому что в поцелуе участвовали не только ее сознание и губы. Всё ее тело отреагировало на это, вспыхнув таким неуместным жаром, что Агата снова издала мучительный стон, наполненная жаждой, тоской, жгучей потребностью и томительной болью, которое рождало в ней нечто совершенно неизведанное, незнакомое, но до боли прекрасное. Чего она не хотела лишаться, подобно дыханию, которое не могли отнять у нее.
Он изучал, захватывал и испивал ее так, что она не могла оставаться равнодушной к этому. Было просто невозможно не целовать его в ответ, не утонуть в этом водовороте. И не потому, что у нее не было выбора. У нее не было желания остановиться, прекратить всё то прекрасное, что сыпалось, рушилось на нее. Было просто пугающе приятно целовать его жёсткие губы, ощущать на его языке вкус бренди, когда коснулась его своим. Целовать человека, которого совершенно не знала, но Агата не могла оторваться от него. Ее вела к нему такая сила, которому невозможно было противостоять. Боясь потерять это мгновение и обхватив его шею еще крепче, она позволила ему увлечь себя за собой, почти одурманенная бренди, переливающегося в нее вместе с тем жаром, который передавался ей от его большого крепкого тела.
Она дрожала и льнула к нему так, будто могла просто умереть без этого, будто ничего уже не было важным. Она дрожала так, будто была больна. Да, возможно она заболела. Безнадежно и бесповоротно, иначе никогда не отреагировала бы таким постыдно откровенным образом, но его поцелуй был настолько захватывающим, властным, обжигающим и сладким, что она не смогла устоять.
- Боже, – прошептал мужчина, дрожа под ее пальцами.
Он вдруг отпустил ее, чуть отодвинул в сторону, встал и так быстро отошел от дивана, что Агата едва не упала на его место, потеряв равновесие. Ее губы горели, перед глазами всё плыло так, что она едва ли что-то могла разглядеть. Сердце вот-вот могло вырваться из груди. У нее даже испарина выступила над верхней губой. А может это остался след от его поцелуя.
Едва живая, Агата медленно повернулась к мужчине, который теперь стоял у того стола, где в самом начале стояла она.
Прислонившись к столу, он оперся о него руками, склонил голову к груди и застыл. Будто был ошеломлен почти так же, как она, тем, что только что произошло. Агата сама не могла поверить в то, что сделала, но всё уже было сделано.
- Мне уйти? – комнату заполнил ее хриплый шепот, полный раскаяния и боли.
Медленно выплывая из густого тумана, Агата на самом деле столкнулась с тем, что только что натворила. Большего позора она за всю жизнь не испытывала. Боже праведный, наброситься на совершенно незнакомого человека подобным образом, предложив ему жениться на ней и… Что на нее нашло? Она окончательно сошла с ума и даже заточение в Бедламе не смогло бы полностью наказать ее.
Едва живая, Агата взглянула на большую застывшую фигуру человека, который минуту назад целовал ее так, что она… она даже не смогла бы вспомнить, почему пришла в эту комнату, потому что в тот момент важнее его губ и дыхания ничего не существовало. А теперь… однажды решив, что она нелегкомысленная особа, теперь он решит, что она самая последняя грешница на земле. И сознание этого факта ранило ее больше, чем она была готова признаться себе.