- Этого делать никак невозможно, Петр Аркадьевич.
- Опасаетесь бомбистов? Но они же у вас в кулаке, Азеф бдит.
- Вместе с Азефом бдят директор полиции Трусевич, начальник царской охраны Спиридович и министр юстиции Щегловитов, - усмехнулся Герасимов. Если бы только Азеф и я, тогда б хоть на Путиловском заводе можно было принимать монархов.
Посмеялся и Столыпин, потом, никак не форсируя давешний разговор по поводу задумки, которая побудит государя не обращать внимания на критику сановников по поводу его, премьера, активности против общины, спросил:
- Готовы отстаивать вашу точку зрения перед государем?
- Готов, Петр Аркадьевич. Если вы считаете это целесообразным, готов.
...Визит к монарху был организован так, чтобы об этом не знал никто, кроме премьера и генерала Дедючина; из-за интриг, немедленно начавшихся в столице после первой аудиенции, данной Николаем полковнику, генеральские погоны до сих пор зависли, зачем подставлять Герасимова лишний раз, и так у него предостаточно врагов ненавидят тех, кто умеет работать, бездельников осыпают крестами, не страшны, люди без собственного мнения, скоморохи, веселят самодержца, говорят с ним по-простому, так, чтобы все было понятно, не надо вникать, шуты со звездами, осыпанными бриллиантами, явление, вполне обычное при абсолютизме.
В Царское Герасимов приехал под вечер, государь принял его в кабинете, был несколько раздражен чем-то, той задушевной беседы, которой так сладостно гордился Герасимов, не получилось.
- Его величество король британский, наш кузен Эдуард, привык у себя в Лондоне повсюду свободно ходить, - досадливо морща мягкое, без выражения лицо, говорил Николай. - Потому и здесь, в империи, он захочет вести себя так же. Он решит посетить театры, балет, отправится гулять по улицам, наверняка выскажет пожелание посмотреть биржу, заводы, верфи. Значит, я буду обязан по протоколу всюду его сопровождать. Я готов, конечно. Однако хочу спросить ваше мнение я могу?
- Нет, ваше величество, - ответил Герасимов, как-то по-новому рассматривая лицо Николая, безжизненное, словно маска, какая-то вещь в себе, ни единый мускул не дрогнет, и глаза потухшие.
- Ну, вот видите. Если он решится гулять по столице один, это вызовет толки. Снова начнутся разговоры о нестабильности, станут печатать антирусские гнусости... Поэтому будет лучше, если он не приедет в Петербург. Встречу проведем в другом месте. Обдумайте, как это лучше сделать.
- Мне следует снестись с министерством иностранных дел?
- Решите этот вопрос с Петром Аркадьевичем, - еще более раздраженно ответил государь. - Мне невдомек, как решаются дела такого рода.
- Разрешите, ваше величество, изложить мой план, который будет гарантировать абсолютную безопасность августейшей семьи?
В глазах государя мелькнула какая-то живинка, видимо, испугавшись, что его собеседник заметил это, он сразу же отвернулся к окну.
- Да, пожалуйста, но лишь вкратце.
А ведь я на голову выше его, подумал Герасимов, масенький у нас самодержец, хлипкий. Засандалить в него пару пуль, завтра б стал самым знаменитым человеком мира, во все б исторические учебники вошел. А что? Сговориться б заранее со Столыпиным, убрать Дедюлина со Спиридовичем, на коня, - и был таков! Что там всякие Робеспьеры да Кромвели?! Ге-ра-си-мов! Ух, прогремело б! Или зарезать. Вообще никакого шума. Под мышки взять, за стол оттащить, посадить на стул, мол, работает венценосец, хрена б догнали. Назавтра - республика, меня чествуют спасителем нации, герой освободительной борьбы... Эх, с Азефом бы такое дело провести, Столыпин не пойдет, силен-силен, а в самом нутре слабак, постоянно оглядывается, хитрит с самим собою, боится открыто ощериться.
- Самым надежным местом встречи я полагаю Ревель, ваше величество.
- Почему? Там же инородцы. Русские люди на своего государя руку никогда не поднимут, только инородцы.
- Это, конечно, так, ваше величество, вы совершенно верно изволили заметить, - кивнул Герасимов, подумав, что Каляев, Савинков, Сазонов, Никитенко с Наумовым, не говоря уж про Халтурина и Софью Перовскую, были чистокровными русскими, но Ревель можно блокировать со всех сторон, да и гавань там прекрасная, британскую эскадру разместим в полнейшей безопасности, как и фрегат вашего императорского величества. Встреча пройдет на воде, минимум спусков на сушу. Две великие морские державы встречаются на воде, вполне подлежит толкованию в прессе. В этом случае, даже если бы бомбистам и удалось проникнуть в Ревель, - хотя практически я такую возможность исключаю, - то уж на корабли доступ им совершеннейшим образом закрыт.
- Изложите ваши соображения Петру Аркадьевичу, - заключил Николай, заметив кого- то в окне, и чуть склонил голову, дав понять, что аудиенция окончена.
Выслушав Герасимова, не перебив ни разу, Азеф вздохнул.
- Да знаем мы о предстоящем визите, Александр Васильевич, знаем самым прекрасным образом.
- Откуда же?! - Герасимов искренне изумился. - Об этом здесь известно всего десятерым да и в Лондоне стольким же!
- Повторяю, этот вопрос обсуждался на заседании ЦК неделю назад. И было принято решение готовить акт.
- Ничего не получится, - неотрывно глядя на уродливое лицо друга, сказал Герасимов. - Встреча будет не здесь, а в Ревеле.
- Ну и что? - Азеф пожал плечами. - Мы рукастые. Найдем людей на флоте. Думаете, флот простил царю "Потемкина"? Казнь лейтенанта Шмидта? А Никитенко чего стоит? Вся пресса на ушах стояла, - "жертва полицейской провокации". А ведь именно он, Никитенко, моего друга Савинкова из-под петли спасал, на шлюпчонке через Черное море вывез... Словом, я против акта не возражал. Не мог снова кто-то против меня плетет, с подачи старой змеи Бурцева...
- Задушим, - усмехнулся Герасимов- Долго ли умеючи?
- Это - быстро, - согласился Азеф.
- План акта намечен?
- Разрабатываем.
- Когда намерены закончить?
- Как скажу вам подробности, - отчего-то рассердился Азеф, - так и узнаете...
Вернувшись в номер, Азеф забрался в ванну, долго отмокал в голубой воде (бросил кусок французского ароматного мыла, чтоб пенилось и кожа благоухала), обсуждая ситуацию с самим собой.
Как всякий предатель, он постоянно жил в страхе за жизнь после того, как организовал убийство Плеве (с подачи сукина сына Рачковского, именно он намекал, что это угодно Сферам), ждал ареста и петли; когда отдал Герасимову своего ближайшего друга и любимца Боречку Савинкова, боялся, что придушат, как и Гапона, его же питомцы, бомбисты.