- Я боюсь, - прошептал Азеф. - Я боюсь к нему идти, Александр Васильевич... Я всего теперь боюсь, я раздавлен и сломан! Я погиб.
- Встаньте. Встаньте, Евгений Филиппович. Мне стыдно за вас. - Герасимов отошел к сейфу, достал несколько паспортов - немецкий, голландский, норвежский. - Берите все три. Абсолютно надежны. Дам еще три русских. В деньгах вы не нуждаетесь. В крайнем случае исчезнете... Это бедному трудно исчезнуть, а с деньгами - плевое дело.
...Дверь Лопухин открыл самолично, по случаю субботы горничную отпустили к тетке, что жила на островах; увидав Азефа, не сразу его узнал, потом, вглядевшись в отечное, желтое, залитое слезами лицо провокатора, сделал шаг назад и демонстративно прикрыл рукой ту дверь, что вела в квартиру.
- Что вам? - спросил брезгливо.
- Алексей Александрович, мне совершенно необходимо с вами объясниться, - всхлипнул Азеф. - Найдите для меня хотя бы полчаса.
- Нет. Я занят, - отрезал Лопухин. - Если что-либо срочное, извольте отправить письмо, я отвечу, если сочту возможным.
- Я не могу уйти, не объяснившись. Речь идет о моей жизни Вы действительно встречались с Бурцевым?
Пьянея от неведомой ему ранее радости - ощущать себя самим собою, Лопухин ответил:
- Да. Я с ним встречался
- И вы открыли ему все?
- Да. Это был мой долг. Понятный долг честного человека.
Азеф на какое-то мгновение стал прежним Азефом; тяжело засопел, плакать перестал, расправил плечи.
- А каким вы были человеком, когда торопили меня, чтоб я вам Чернова отдал с Савинковым? Чтоб петлю на их шеи поскорей накинуть? Честным человеком?
- Вон отсюда, - сказал Лопухин, кивнув на входную дверь, которую Азеф не догадался захлопнуть. - Вон!
- Да как вы...
- Вон, - повторил Лопухин и начал закрывать.
дверь, подталкивая ею плечо Азефа; тот обмяк, оттого что до ужаса четко увидел проститутку Розу, которую он, облегчившись, так же брезгливо выставлял из квартиры - в студенческие еще годы.
К Герасимову возвращался под дождем, пешком, не проверяясь, забыв про постоянно грозившую ему опасность. Войдя в квартиру полковника, снова рухнул в кресло, которое затрещало еще круче и обреченнее; закрыл глаза, потер веки; в черно- зеленых кругах, как в каком-то ужасе, возникло лицо Каляева; я убил его, услыхал он свой голос; и Фрумкину я убил, и Попову, и Зильберберга, а он меня называл "дядя Ванечка"; ох, только б не думать об этом, не я их - так они б меня убили. Жизнь - это борьба. Нечего слюни распускать Ты ни в чем не виноват - уняли бы безумного Бурцева, и ты бы убил царя, как пить дать, Герасимов этого же хочет, дураку видно...
- Ну как? - спросил Герасимов - Объяснились?
Азеф потер лицо мясистой, громадной ладонью и грубо ответил:
- "Объяснились"? Да он меня взашей прогнал. Зря я вас послушался. Теперь мне спасения нет. Он им скажет, что я был у него, а ведь я сюда из Берлина нелегально уехал, ЦК убежден, что я сейчас работаю в Берлине, проверить - раз плюнуть...
Герасимов положил руку на оплывшее, по-бабьи жирное плечо Азефа и сказал.
- Я поеду к нему сам. Обещаю договоримся миром.
- Нет Не договоритесь. - Азеф покачал головой. Напрасно все это. Ни к чему Только дерьма нахлебаетесь.
- Мы с ним друзья, Евгений Филиппович. Сослуживцы как-никак.
- Вы "сослуживцы". - Азеф сухо усмехнулся. - А я "подметка". Что со мной говорить? Отслужил свое - и в мусор, вон из дома...
- Я не узнаю вас. Евгений Филиппович. С таким настроением вам нельзя возвращаться в Париж. Вам предстоит состязание, и вы обязаны его выиграть. И вы его - с вашим-то опытом, с волей вашей - выиграете. Я в вас верю Обещаю вам локализовать Лопухина. Слово чести.
...Назавтра, в ранние петербургские сумерки, когда шквальный ветер, налетавший с залива, рвал полы пальто и нес по улицам мокрый снег с дождем, Герасимов вылез из экипажа на Васильевском острове, рядом с особняком графини Паниной, где жил Лопухин, и поднялся по широкой лестнице, устланной красным ковром, на третий этаж.
Лопухин и на этот раз дверь открыл сам, горничная еще не воротилась, кухарка готовила ужин, громыхая кастрюлями, звонка не слышала; Герасимова поначалу не узнал - тот сильно похудел на водах, пальто висело на нем, лицо осунулось, поздоровело; признав, искренне обрадовался:
- Ах, как это мило, что вы заглянули, Александр Васильевич, вот уж не ждал! Не с посланием ли от Петра Аркадьевича?
До сих пор Лопухин затаенно верил, что Столыпин вот-вот пригласит его вернуться; как правило, все уволенные с больших должностей уповают на чудо, совершенно лишаются логики, живут грезами - вот что значит отойти от дела, упустив из рук власть!
- Думаю, он заканчивает его обдумывание, - улыбнулся Герасимов. - Живем в непростое время, огляд нужен, разминка.
- Раздевайтесь, Александр Васильевич, милости прошу к столу. Чайку? Или спросить кофе?
- Молока, если разрешите. Держу диету. Молоко очень помогает похуданию, должен заметить...
- Ах, суета сует и всяческая суета, - вздохнул Лопухин, вешая пальто Герасимова на оленьи рога. - Все под богом ходим, сколько кому суждено, столько и проскрипит, тощий не станет толстым, склонный к полноте не похудеет...
Крикнув в темный, длинный коридор, который вел на кухню, чтоб сделали английского чаю и подали стакан молока, Лопухин провел Герасимова в кабинет, сплошь завешанный фотографиями, маленькими миниатюрками, акварелью, карандашными рисунками, и усадил его в старинное кожаное кресло, стоявшее возле камина.
- Ну, так с чем пожаловали? Я, признаться, поначалу решил, что вы от премьера... Раньше-то он был для меня "Петя"... Как же власть воздвигает границы между людьми! Мне передавали, что он несколько раз осведомлялся обо мне, потому и решил, что вы, столь близкий к нему человек, пожаловали с приятными известиями...
- Я по частному делу, Алексей Александрович, - ответил Герасимов, кляня себя потом за то, что не оставил Лопухину хоть гран надежды, весь разговор мог бы принять иной оборот, спас бы Азефа.
- Ну что ж, - ответил Лопухин с нескрываемым разочарованием, - к вашим услугам.
Кухарка принесла чай и молоко, поставила стаканы на низкий столик, выложенный уральскими самоцветами, и, пожелав гостю приятно откушать свежего молочка, выплыла из кабинета.