Герасимов от объятий уклонился, достал из кармана ключи и сказал:
- Вот этот маленький - от сейфа. Там надлежит хранить совершенно секретные документы. Второй - от конспиративной квартиры, вам ее укажут Павел Григорьевич.
- Пустяки какие, - ответил Курлов, стараясь скрыть растерянность, никак не ожидал, что Герасимов ударит первым. - Можно б и обождать, я в это кресло не стремился, не будь на то воля государя.
- Какие-нибудь вопросы ко мне есть? - спросил Герасимов, поднимаясь. - Всегда к вашим услугам, Павел Григорьевич. А сейчас имею честь кланяться мигрень...
Вечером в его пустую, гулкую квартиру, где не бывал с той поры, как сбежала жена, позвонил адъютант:
- Александр Васильевич, простите, что тревожу. Я понимаю, в своей нынешней высокой должности вы более не станете заниматься агентурной работою но дело в том что в Петербурге объявился Александр Петров.... Прямиком из Саратова... Бежал... Вас ищет повсюду... Что делать?
"УБЕЙТЕ ГЕРАСИМОВА!"
Петров сейчас был совершенно иным человеком - глаза казались двумя угольками, левая рука дрожала, лицо обтянуто пергаментной кожей, на лбу и переносье заметны два хрупких белых шрамика, - в карцере били по-настоящему о том, что проводится операция, в Саратове не знал никто, полслова кому шепни, завтра бы вся тюрьма шельмовала "хромого" провокатором, конец задумке.
- Милостивый боже, - вырвалось у Герасимова, - эк же они вас...
- Я их не виню, - ответил Петров, странно посмеиваясь, рот его чуть кривило влево, нижняя губа судорожно подрагивала, - на их месте я бы поступал так же.
- Нет, - Герасимов покачал головой, - не верю. Вы же учитель, в вас есть святое...
Петров снова посмеялся:
- Вот уж не думал, что вы станете бранить жандармов.
- Я не жандармов браню, Александр Иванович... Я возмущен теми, кто так по- зверски обращался с больным человеком. Жандарм таким быть не может, не имеет права, это садизм.
- А вы сами-то хоть раз в тюрьме бывали?
- От сумы да от тюрьмы, - Герасимов пожал плечами. Пока бог миловал.
- Найдите время побывать. Нет ничего ужаснее русской тюрьмы, она родит ненависть - ежечасно и каждоминутно. Наши тюрьмы пострашнее Бастилии, Александр Васильевич...
- Жалеете о том, что приняли мое предложение?
- Ничуть. Даже еще больше убедился в правильности своего первоначального решения если социалисты-революционеры сметут российские бастилии, то какие-то еще взамен предложат? Думаете, Савинков простит кому бы то ни было, что под петлею стоял?! Да он реки крови пустит! Реки!
Герасимов посмотрел на Петрова с искренней симпатией вздохнул и хрустнув пальцами, сказал:
- Александр Иванович. Мне как-то даже совестно вам признаться... Я теперь не служу в охране... Видимо, я не смогу более помогать вам...
- То есть? Как это прикажете понимать? - словно бы наткнувшись на невидимую преграду, вздрогнул Петров. Извольте объясниться, милостивый государь! Я ни с кем другим отношений поддерживать не намерен!
Герасимов понял партию свою он ведет верно, Петров тянется к нему, русский человек, - надо бить на жалость и благородство.
- Александр Иванович, милый мой, сильный и добрый человек, не только вы, но я тоже жертва обстоятельств... Думаете, у меня мало врагов? Думаете, меня не ели поедом за то, что "либерал и слишком добр к революционерам"?! А я просто справедливый человек. Кто таких любит? Теперь шефом жандармов России стал генерал Курлов...
- Это который в Минске по народу стрелял?
- Не требуйте ответа, Александр Иванович... Не ставьте меня в трудное положение...
- Погодите, погодите, - не унимался между тем Петров, но ведь этого самого Курлова, я слыхал, хотели под суд отдать, после спрятали где-то в полиции, на третьеразрядной должности, а потом сделали начальником тюремного управления, моим палачом! Это тот?! Нет, вы мне ответьте, вы ответьте мне, Александр Васильевич! Лучше, если мы все с вами добром обговорим, чем ежели я сам стану принимать решения, у меня теперь часто сплин случается, куда поведет - не знаю, не надо меня бросать одного.
- Да, Александр Иванович, это тот самый Курлов. Мне стыдно говорить об этом, но врать не смею...
- А вас куда? И вовсе отправили на пенсию?
- Хуже. - Герасимов грустно усмехнулся. - Меня повысили, Александр Иванович...
- И кто же вы теперь?
- Генерал для особых поручений при Столыпине.
- Ничего не понимаю! - Петров нервически рассмеялся. Так это же хорошо! При Столыпине, как его непосредственный помощник, вы куда как больше можете сделать!
- Это вам кажется, Александр Иванович, - возразил Герасимов, кожей почувствовав, что пора начинать работу. Это кажется любому нормальному человеку, далекому тайн нашей бюрократии. Отныне я лишен права встречаться с моими друзьями... Вроде вас... С патриотами нашей национальной, государственной идеи... С вами теперь должен встречаться тот, кого назначит Курлов. Сам он такого рода встречами брезгует, видите ли...
- То есть как это?!
- А очень просто! Всякий, кто когда-то был с бомбистами, а потом, поняв гибельность крови для родины, решил стать на путь эволюционной борьбы за обновление, - для него палач и христопродавец. Вот так-то. Лучше уезжайте за границу, Александр Иванович... У меня остались подотчетных две тысячи, возьмите их, приведите себя в порядок, вы издергались совсем, и устраивайте-ка свою жизнь подальше от наших держиморд...
- Сдаться?! - Петров снова наткнулся на что-то невидимое. - После всего того, что пришлось пережить? Да вы что?! Как можете говорить такое?!
- А что же, врать вам прикажете?! - Герасимов вел свою партию точно, ощущая, как каждое слово, любая интонация ложатся в душу Петрова. - Я вас пригласил к сотрудничеству, я обрек вас на муки, я не смею рисковать вами - и так слишком горька ваша чаша!
- Нет, нет, нет! - Петров затряс головой, губы снова поползли влево, уродуя красивое, одухотворенное лицо. - Это все ерунда собачья! Бред и вздор! Я сам пришел к вам. Я знал, на что иду! Я пришел, чтобы бороться с жестокостью и развратом. Но я не различаю Курлова и Савинкова, они мазаны одним миром!
Вот оно, подумал Герасимов, ощутив огромную усталость, руки и ноги сделались мягкими, словно при сердечном приступе, вот она, победа, венец задумки, то, что и требовалось доказать.