Здесь всегда звучала аутентичная, какая-то загадочная и немного волшебная музыка, но она оставалась очень тихой, едва заметной, при этом тот, кто всё обустраивал, так умело запрятал динамики в интерьере, что невозможно было понять, откуда шёл звук — он будто бы просто витал в воздухе вместе с запахами, окутывая всё невесомым цветастым облаком.
Явный недостаток освещения создавал внутри довольно уютную, даже интимную атмосферу. Еду тут готовили с любовью, на порции никогда не скупились. Средний чек за последние пять лет практически не изменился. Поэтому, несмотря на отсутствие какого-либо маркетинга и не самое лучшее расположение, это местечко никогда не пустовало, собрав за годы прочный круг постоянных клиентов.
Ко всему прочему, здесь подавали поистине божественный коктейль на основе рома, отдающий скорее карамелью и конфетами, чем алкоголем. С него-то и началось моё знакомство с этим заведением, и то была любовь с первого взгляда.
Из самого дальнего и самого тёмного угла зала мне уже вовсю энергично махала миниатюрная загорелая девчонка с большущей копной белых дредов, собранных в замысловатое гнездо на макушке, и с каждым взмахом тонкой руки множество разноцветных браслетов на её запястье бренчали и позвякивали, полностью ломая всю медитативную ауру заведения.
Моя лучшая и единственная подруга — Офелия. Если в моей жизни и случались какие-либо удивительные и захватывающие приключения, то почти всегда катализатором становилась именно она.
Судьба свела нас на первом курсе, когда мы с Офелией оказались соседками по комнате. Активная, энергичная, общительная и жизнелюбивая, она являлась моей диаметральной противоположностью. Из общего на тот момент между нами было лишь то, что мы обе поступили на год позже большинства первогодок, вот только почувствуйте разницу: Офелия после школы взяла себе время на отдых и осмысление грядущей взрослой жизни, ввязавшись в путешествие по стране в доме на колёсах с группой чудаковатых художников и музыкантов, а я просиживала зад в клинике неврозов.
Одним жарким июльским днём я перестала говорить. Проснулась утром с такой невыносимой усталостью, что не могла заставить себя дойти до ванной, не то что вылезти из постели. Меня будто бы внезапно обесточили, выдернули невидимый шнур из розетки, вытащили севший аккумулятор, и я не выходила из комнаты, похоронив себя под одеялом, но, конечно же, все вокруг просто не могли оставить меня в покое. Сперва были просьбы, потом посыпались упрёки, а за ними и обвинения. Домработница сначала ласково, но крайне назойливо уговаривала меня спуститься к обеду, а после уже сама приносила еду в комнату, настаивая, чтобы я поела хоть что-то. Сестра закатывала глаза и сетовала, что я опять пытаюсь привлечь внимание, отец сокрушался о том, что я всё время придуриваюсь и только выдумываю какие-то изощрённые схемы, чтобы довести их с матерью. Сама же мама с непревзойдённым упрямством и непреклонностью матёрого прокурора требовала от меня объяснений. В какой-то момент это доконало меня настолько, что хотелось взвыть. Я даже предприняла отчаянную попытку сочинить в голове какой-никакой вразумительный монолог, чтобы прояснить всё, попросить немного времени, чтобы умолять их оставить меня одну или даже откровенно послать подальше, если просьбы до них не дойдут, но для этого мне бы пришлось открыть рот, пришлось бы заставить язык и губы шевелиться и произнести слишком много слов за один раз. Вместо этого я решила замолчать, и не разговаривала ни с кем ещё целую неделю.
Само собой, в клинике быстро поняли, что состояние моё, хотя на первый взгляд и похоже, к кататоническому ступору не имеет никакого отношения, однако задержаться у них всё же предложили. Аккуратно, вежливо, но вполне настойчиво, так, как будто тебе предлагают своеобразную иллюзию выбора, мол, конечно, дорогая, ты имеешь полное право отказаться, но подумай хорошенько, надо ли оно тебе? Я и подумала. Если бы даже кто-то запер меня в одиночной тюремной камере, в тот момент я бы охотно на это согласилась, и коль уж подобная перспектива вырисовывалась куда красочнее возвращения домой, причин отказываться у меня не было. Добиться абсолютного покоя и уединения в клинике тоже не вышло бы, но там, по крайней мере, чужое внимание не было таким угрожающе сокрушительным.
Вишенкой на сраном торте во всей этой истории стало то, что при каждом неудобном случае мама говорила всем, что на самом деле на этот год я уезжала по учёбе в Англию.
Если быть честной, я до сих пор не до конца понимаю, как вышло, что мы с Офелией сдружились, ведь обычно люди, из которых оптимизм сочится беспрестанным бурным потоком, если и не пугают меня, то заставляют как минимум насторожиться. Возможно, причиной было её бесконечное дружелюбие, которым она меня встретила — словно я внезапно оказалась её тайной и давно потерянной сестрой. Она готова была прийти на помощь в любой ситуации, умела рассмешить, хранила в себе целую коллекцию невероятных историй и смотрела на мир с большущей долей здорового пофигизма, чем я искренне восхищалась.