— Это… тоже брат?
Тайлер ухмыляется с какой-то досадой, словно хотел бы, чтобы всё было так, и качает головой.
— Нет, это уже наш папаша.
Дерьмо. Так, значит, об этом говорил Айзек?
— Он…
Тайлера, кажется, забавляет абсолютное смятение на моём лице, потому что он улыбается.
— Пиздил нас? Да, но только когда бывал дома, а дома он бывал не часто. И с нами это хотя бы было спокойно, можно даже прикинуться, что так, чисто в воспитательных целях. Когда он со своими приятелями сцеплялся — вот там было реально страшно. Это, — он поднимает руку, показывая спрятанный за татуировками крупный шрам, — это я получил, когда разнимал его с очередным таким другом, который в пьяном угаре решил превратить спор в поножовщину. Второй сотряс, кстати, тоже, по-моему, оттуда же, — задумчиво добавляет он, а я в таком шоке, что не знаю, куда себя деть.
Кажется, я уже понимаю, куда всё идёт, и Тайлер, видимо, не совсем верно истолковав весь спектр охреневания на моём лице, подтверждает догадки:
— Да не парься, он тоже умер. Алкоголики долго не живут.
Я всё ищу в нём хоть один признак того, что обычно ожидаешь увидеть, когда речь заходит о таком кромешном мраке, пока сама пытаюсь переварить услышанное, но так и не нахожу. Его и правда всё это будто бы заботит не больше счетов за квартиру или прокисшего молока в холодильнике.
Не знаю, как вести себя, поэтому совершаю одну и ту же ошибку, ляпнув первое, что приходит на ум:
— Ты и сам не заядлый трезвенник. Не боишься?
— Стать таким же, как они? А разве похоже, что у меня проблемы? — спрашивает он. Я неуверенно мотаю головой. — Видишь. Проблема же не в выпивке, а в людях. Я как считаю: если человек долбоёб — он найдёт способ угробить себя даже брюссельской капустой.
В его словах на удивление есть смысл. Позволив себе тихий смешок, я даже расслабляюсь немного. Вот только повисает молчание, и теперь от него неуютно. Нужно что-то сказать. А что принято говорить в таких ситуациях? Как по мне, все варианты одинаково плохи.
Чужие эмоции пугают меня. Ещё одна причина для побега с групповой терапии. Я не умею реагировать, когда оказываюсь втянута в такие разговоры, и обязательно говорю что-то тупое или неуместное.
Смени тему! Смени тему! Смени…
— А что твоя мама?
Да кто ж меня всё за язык тянет⁈
— Понятия не имею. Она раньше всех просекла, что дело дурно пахнет, и свалила в закат давным-давно. Без понятия, где она. Да и не то чтобы мне было интересно.
Всё это звучит, как какой-то кошмар наяву, но Тайлер по-прежнему спокоен, как хренов буддистский монах. У него есть все причины, чтобы провалиться в беспросветную пропасть, но он не делает этого, не выглядит подавленным, печальным, совсем не похож на человека, от вида которого испытываешь неловкость и которому непременно говоришь «мне очень жаль». И я бесконечно благодарна ему за это, ведь иначе меня бы просто сожрало чувство вины. Вины за то, что он справляется со всем этим ужасом, а я ухитряюсь быть несчастна без единого повода.
Я не собираюсь говорить о сожалении. Терпеть не могу такое и почти уверена, что ему эти слова тоже не нужны. Поэтому решаю поддержать этот его завидный пофигистичный настрой и коротко заключаю:
— Отстой.
— Да нет. Одному даже проще.
Его уголок губ дёргается в слабой полуулыбке, но я на неё не куплюсь, потому что он снова отводит взгляд, и это выражение мне хорошо знакомо, эта мантра, которую ты бесконечно повторяешь себе день за днём в жалкой попытке нагнуть систему, обмануть самого себя…
Притворяйся, пока это не станет правдой.
Мы не возвращаемся к тому разговору, его будто и не было вовсе, и нам даже не нужно стараться. Для двоих людей, ничем не обязанных друг другу, это поразительно легко. Однако сюрпризы заканчиваются.
Когда на следующий день я возвращаюсь из офиса, в квартире меня встречает затишье. Обычно в это время слышна яростная долбёжка по клавиатуре или несдержанная ругань Тайлера о том, что в древнем, как говно мамонта, коде такое хитросплетение ошибок, в котором невозможно разобраться без кретина, написавшего это десять лет назад, или что-то в этом духе. Сейчас же тут так тихо, словно кто-то готовит вечеринку или, того хуже, интервенцию.
Не люблю сюрпризы. Процент приятных всегда стремится к нулю. Поэтому, почуяв неладное, на всякий случай замедляю шаг и крадусь к комнате почти на полусогнутых, готовая в любой момент спасаться бегством…
Представьте же себе моё лицо, когда, войдя внутрь, я обнаруживаю довольного Тайлера на диване, самозабвенно наглаживающего спящего на его коленях чёрного кота. КОТА! Что тут вообще происходит?