— Привет.
— Привет.
— Скучаешь?
— А ты? Видел, как тебя бросили… Ищешь компанию?
Стандартная схема: обмен дежурными улыбками, заученными фразами; один-два напитка из вежливости, своеобразного этикета — и вот вы уже уходите. В худшем случае — до ближайшей уборной, в лучшем — до гостиничного номера. Чаще всего — где-то посередине, в его машине на парковке, например.
От этого приятно пахнет — уже своего рода успех. Раньше я бы радовалась, но сейчас… Всё не так, всё неправильно.
Он держит меня за руку, пока ведёт через танцпол к задней двери, а я запинаюсь, потому что ноги не слушаются. Воздух кажется тяжёлым, удушливым. Музыка гремит, свет крутящихся софитов, вспышки цветных огней и камер случайных смартфонов дезориентируют.
Не могу ждать. Если не сделаю этого сейчас, то уже вряд ли смогу, а это будет означать поражение.
Торможу в закутке между туалетами и подсобными помещениями и толкаю парня, имя которого даже не удосужилась спросить, к стене.
— Ого! Нетерпеливая и напористая? — ухмыляется он. — Мне нравится.
Он принимает новые правила, быстро перехватывает инициативу и разворачивается. Теперь уже я оказываюсь зажата между стеной и незнакомым, разгорячённым алкоголем и открывающимися перспективами телом. Чужие руки по-хозяйски ложатся на бёдра, очерчивают изгиб талии, забираются под край майки. Пальцы скользят по оголённой коже, мгновенно вызывая волну мурашек. Да только мурашки эти совсем другие, не приятные, не волнительные, не предвкушающие… скорее те, что появляются, когда ощущаешь спиной, что за тобой кто-то наблюдает, слышишь шорохи в тёмном переулке, замечаешь мелькнувшие на периферии взгляда тени.
С Тайлером всё иначе…
Я зажмуриваюсь, рассчитываю, что, если не стану смотреть, всё снова встанет на места, но пальцы лишь сильнее сминают рубашку, когда слишком мягкие, влажные губы касаются шеи, прокладывают дорожку беспорядочных поцелуев к подбородку и наконец накрывают мои в сумбурном, развязном поцелуе. Его язык вторгается настырно, нагло, словно берёт штурмом, и вместо желания продолжить возникает лишь желание помыться.
Грязь… я чувствую одну сплошную грязь. В уголках закрытых глаз выступают предательские слёзы. Всё кружится, закручивается сильнее, быстрее. Меня мутит. То ли от всего выпитого, то ли от самой себя. Тошнота возвращается, выжигает ядовитой кислотой, подступает к самому горлу.
Это конец.
Из последних сил я отталкиваю ничего не понимающего парня и срываюсь к двери напротив. Вваливаюсь в кабинку, падаю на колени перед унитазом, и меня выворачивает.
Я честно пытаюсь собрать себя по кусочкам, поднимаюсь, бреду к умывальникам, полощу рот и неистово плещу водой в лицо. Десять раз собираюсь с мыслями, уговариваю себя вернуться, глядя на своё жалкое отражение с потёками туши и болезненно красными глазами, но вместо этого слёзы начинают уже бесконтрольно катиться по щекам.
Не могу… Я не могу.
Я не чувствую холода ветра у реки, не ощущаю, как переставляю ноги, пока плетусь через мост пешком. Три квартала, пять… шаги пропадают, растворяются в какой-то невесомости. Вызвать Убер и поехать домой решаюсь, лишь когда сил идти больше не остаётся, а асфальт, на котором сижу, бездумно глядя на пролетающие по дороге автомобили, начинает морозить зад.
Дверь не заперта. Квартира встречает меня тишиной и полумраком. Что-то не так. Ещё не знаю, что именно, не вижу, но нечто густое, тяжёлое ощущается в атмосфере с порога.
— Надеюсь, ты довольна собой.
Айзек, точно строгий родитель, поджидающий своё чадо при входе до четырёх часов утра с вечеринки, на которую того не отпускали, встречает меня мрачным «я же говорил» взглядом, с мусорным пакетом в руках и, не дожидаясь ответа, проходит мимо. Грузные шаги постепенно теряются в лестничных пролётах. Предчувствуя ещё не обретшую форму, но уже осязаемую где-то на уровне инстинктов беду, несмело крадусь в комнату.
Снова тишина. Какое-то неестественное затишье, как после катастрофы, когда всех выживших давно спасли и дальше разгребать завалы просто не имеет смысла; и вот, все стоят, смотрят на руины, и никто не хочет первым говорить это вслух.