Незримая сила продолжает гнать меня пинками. Прежде чем парни спросят что-то ещё, я хватаю вещи, накидываю куртку на ходу и уже несусь в ближайший супермаркет. Не чувствую ни начинающего моросить дождя, ни продувающего насквозь колючего ветра, ни усталости. Только сердце, что неистово качает горячую кровь, как в последний раз.
Осень наконец вступила в свои права — снаружи промозгло, зябко, люди постепенно кутаются в шарфы и свитера, голуби округляются в пернатые шары и, втянув шеи, ютятся в местах, где проходит теплотрасса. У меня же взмокла спина к моменту, как автоматические двери с сопровождающим каждого нового посетителя звонком разъезжаются перед лицом.
И тут всё обрывается так же внезапно, как началось. Я переступаю порог, створки закрываются и будто отрезают меня от наваждения, в котором прошли последние дни, вырывают с корнем, без анестезии, без предупреждения.
Свет ламп загорается ярче, бьёт по сетчатке, как лазерный луч. Чужие шаги звучат слишком громко, равно как и скрип колёсиков тележек, грохот расставляемых по полкам коробок и банок… Лёгкая музыка сливается с голосами снующих по рядам людей в нестройную какофонию, отчего хочется зажать уши и отступить, исчезнуть. Покупателей немного, но создаётся впечатление, будто я потерялась в огромной гудящей толпе, что стеллажи становятся выше, а проходы бесконечно удлиняются, уводя всё дальше и дальше от выхода.
А затем стук сердца заглушает собой остальное. Всё уходит на второй план, становится нереальным, искусственным, оставляя лишь стойкое ощущение непричастности, словно ничто из этого больше не имеет ко мне никакого отношения.
В один миг необъятная пустота возвращается, безжалостно засасывая всё на своём пути. И вот я держу в дрожащих руках две упаковки яблок, не в состоянии сделать простейший выбор между «Гренни Смит» и «Хани Крисп». Смотрю на ценники, и просто взрываюсь, перекрикивая весь фоновый шум, точно городская сумасшедшая:
— Пять двадцать восемь за фунт⁈ Серьёзно⁈ Это же легализованный грабёж⁈ Вы что, не видите⁈ Вам всем нормально⁈
Люди оборачиваются. Пялятся. Перешёптываются. Но неизбежно отводят глаза, незаметно отступают прочь, усердно делая вид, что ничего странного не происходит. Вижу, как беспокойный менеджер начинает движение в мою сторону, но это уже не важно. Нет нужды выводить меня или просить успокоиться. Мой голос уже ослаб. Равно как тело. Я медленно оседаю вместе с яблоками на пол, рыдая несдержанно и громко.
Нет, мне не нужна помощь, о которой он спрашивает. Тут уже не помочь.
Проблем со сном больше нет. Моя батарейка на нуле. Я обесточена, обездвижена. Этой ночью я зарываюсь в подушку и сплю, сплю, сплю… Часов восемьдесят, по ощущениям. По факту — около четырнадцати. Если верить цифрам, конечно. Хотя… какой сегодня вообще день? Я не слежу, потому что не высовываюсь из-под одеяла и не вижу света. Потому что воли поднять голову не осталось.
Критическая внутренняя ошибка. Звучит ужасно. Ещё хуже — когда точно знаешь, что такая ошибка возникла в твоей собственной системе.
Это всегда происходит одинаково, сперва незаметно, издалека, а потом молниеносно: ты открываешь глаза — и не знаешь, как жить дальше. Ты делаешь вдох, выдыхаешь, и вдруг понимаешь, что в тебе больше не осталось радости. Её будто вынули из тебя. Засунули в блендер, провернули через мясорубку и выжали всю до последней капли.
Иногда мне становится любопытно: если в тебе не осталось радости, значит ли это, что её отсыпало кому-то другому?
Пустота разрастается, как плесень, вытесняет все чувства, все желания. Я прячусь в своём безопасном коконе, и бессознательно листаю ленту коротких видео, проглатываю всё, что мне предложат, даже не смотрю на самом деле, а лишь убиваю часы до того, как снова наступит глубокая ночь, до того, как глаза снова начнут слипаться. Это единственный доступный мне способ перематывать время.
Вот только в пустоте всё замедляется: минуты, звуки, базовые функции. Ты плаваешь в анабиозе, ни живая, ни мёртвая; дышишь редко и неслышно, забываешь о голоде и жажде и терпишь фатальное поражение перед гравитацией, что вплющивает твоё тело всё глубже в постель.
— Эй, киса, ты в порядке?
Голос Тайлера пробивается сквозь мягкий синтетический пух. Я открываю рот, чтобы ответить, пусть и не представляю, что именно, но связки одеревенели и отказываются слушаться, а из горла вырывается один задавленный, едва различимый скулёж.
— Уже шесть вечера. Ты хотя бы поела?
Не хочу… Ничего не хочу.