Таблетки больше не помогали.
[1] В широком смысле это — персонаж-талисман. Практически любой узнаваемый персонаж, антропоморфный и не очень, олицетворяющий собой некий коллектив: школу, спортивную команду, сообщество, воинское подразделение, мероприятие или бренд.
[2] Около шести сантиметров
Глава 11
Рубикон
Джейсон был в порядке. Не то чтобы я беспокоилась, но Эмили закидала меня сообщениями. Как и ещё несколько девочек из отдела, когда потеряли надежду на то, что я возьму трубку. Они писали о том, что врачи ввели его в искусственную кому ненадолго, чтобы дать организму восстановиться, если я правильно поняла, но в остальном всё было хорошо. Насколько вообще может быть хорошо человеку в искусственной коме. А ещё на меня обрушилась целая лавина негодования по поводу моего заявления об отпуске в самый разгар неизбежного скандала, но я перевела телефон в авиарежим и на третий день уже даже не была уверена, где оставила его в последний раз.
С Джейсоном всё было в порядке. В отличие от меня.
Я не помню, когда начала выстраивать у себя в голове разнообразные декорации, писать сценарии, видеть перед собой чернеющую яму, полную зрителей, которых никогда не удастся рассмотреть, и представлять себя в горячем, слепящем свете прожекторов, отыгрывая раз за разом новые и новые роли, сменяя маски, опуская занавес, переодеваясь и выставляя новые декорации… Мне нравился театр. Я смотрела на актёров с восхищением и благоговением, завидовала им, тому, как они всякий раз имели возможность стать кем-то другим.
Не собой.
Возможно, мне стоило придать этой мысли большее значение, увлечься, связать себя с этим миром, но я не стала. Я никогда не связывала себя ни с чем. Боже, а скажи я моим родителям, что хочу быть актрисой, их точно хватил бы удар! Так что я просто вплела театр в своё ежедневное существование, как способ, как мимикрию, как средство выживания.
Для каждой сцены, для каждого нового зрителя программа была своя, но, в сущности, все сюжеты были посвящены одному и тому же: притвориться, что всё замечательно, играть так отчаянно, чтобы поверить в это самой, перестать быть жалкой Кристиной и войти в роль на двести процентов… Я изо всех сил старалась быть милой, беззаботной. В конечном итоге никто не любит печальных девочек, но не важно, сколько усилий я прилагаю. Я всё равно останусь злой ведьмой, которая не даёт всем нормальной жизни, и всегда буду разочаровывать других.
Я сдалась. Я больше не искала, чем заполнить пустоту внутри себя. В этом не было смысла. Пустота уже разрослась слишком сильно. И дело было вовсе не в том, что случилось с Джейсоном, не в Эде и не в наших с ним отношениях. Для моего несчастья никогда не было причин. Я просто. Была. Несчастна. И ядовитое облако, летающее надо мной, распространяло тень на всё, к чему я прикасалась, подобно заразе, инфекции. Яд был снаружи, был внутри, он застрял у меня прямо в глотке вместе с тошнотой. Он был повсюду.
Я вернулась в свою тёмную и мягкую гробницу из одеял и просто ждала. Ждала, когда во мне вспыхнет хотя бы проблеск заинтересованности по отношению к Эду, к работе или к чему угодно другому, хоть крошечная искра энтузиазма, желания пойти куда-то, сделать что-то… но без толку. Я не испытывала ничего, кроме усталости и скуки. Во мне ещё теплилась надежда, что это состояние пройдёт, но оно не проходило. Навряд ли оно вообще собиралось отступать.
Знаете, депрессия бывает похожа на простуду. Ты замечаешь её подступление немного заранее, это щекочущее, саднящее чувство где-то в глубине нёба. Вот только с простудой или гриппом ты всегда знаешь, что всё закончится. Через неделю, через две в худшем случае… С депрессией такого нет. Потому что это не болезнь, которой ты страдаешь. Это ты сам. Она и есть часть тебя.
Вот уже четвёртый день я, съёжившись, сидела в кровати с ноутбуком на коленях и одеялом поверх головы, бездумно глядя в экран сквозь упавшие на лицо пряди волос. Почти без движения. Даже дыхание стало совсем беззвучным, едва различимым.
Одно видео за другим. Третье, десятое, пятнадцатое… Я не вслушивалась в происходящее, не следила за героями. Мне нужно было только незначительное мельтешение перед глазами и какофония чужих голосов, сливающихся в один сплошной белый шум. Потому что в тишине всё всегда становится чересчур настоящим, в тишине невозможно спрятаться, она пугает, и страшна она тем, что, если тишина начинает говорить с тобой, то она говорит правду, которую ты не хочешь слышать.