Ощутив некоторое облегчение, я наконец поднимаюсь. Тайлер встаёт вслед за мной, сквозь смех сплёвывает попавший в рот песок, и бросает картошку последней, самой упёртой чайке.
Айзек видит десятый сон, так что по возвращении домой в комнату мы крадёмся как парочка воров.
— Теперь до конца года будем изо всех щелей доставать, — бормочу я, вытряхивая в окно остатки песка из ботинка. — Ты там как?
Разувшись и скинув куртку, Тайлер морщится, вертит головой, затем берёт со стола карандаш и с горем пополам протискивает его между гипсом и рукой, чтобы от души почесаться.
— Надеюсь дожить эти оставшиеся две недели и не сойти с ума.
Я раздеваюсь до трусов и футболки и смотрю на постель. Необычное чувство: усталости нет, но кажется, коснись головой подушки — и мгновенно отрубишься.
Тайлер корячится в потешной попытке снять футболку через голову, и я решаю помочь. Подхожу к нему, тяну за края, а он послушно поднимает руки… и вот мы опять застываем, слишком близко, чтобы игнорировать то, о чём думаем оба.
Воздух кажется мне тяжёлым, наполненным внезапно возникшим напряжением, что отчаянно просит, нет, требует выхода. Я отвожу взгляд первой и киваю на кровать.
— Так что? В этот раз тоже будем ломать комедию или просто нормально завалимся спать?
Тайлер молча разворачивается, сбрасывает кеды, сам справляется с джинсами и забирается под одеяло.
— Падай уже, — машет он мне, и я ложусь с другой стороны.
Мы не касаемся друг друга. Мы лежим друг к другу спиной. Но я всё равно чувствую тепло его тела. Слышу его глубокое дыхание.
« Ты вкусно пахнешь…» — прокручиваю в голове его слова. Нет, не то, что он сказал, а то, как звучал его голос.
Я ловлю себя на том, что сегодня для меня существовал лишь один конкретный момент. Не было никакого завтра, не было вчера, года, десяти лет или минуты назад. Только «сейчас». И мне очень-очень спокойно.
Это был хороший день.
Не стоит привыкать к такому.
[1] Эйс — убийство одним игроком всей команды соперника.
Глава 20
Слабость
Свет то и дело моргает, погружая во мрак покачивающийся вагон, пока поезд уже целую вечность едет к следующей станции. На прошлой — людей набилось под завязку, так что долгое ожидание особенно ощутимо, когда тебя зажало между толпой и стеклом задней двери. А он всё едет, и едет, и едет…
Я знаю, что сплю. С опытом такое становится довольно легко понять, тем более когда тебе подбрасывает настолько очевидные признаки: я помню, что была осень, но здесь стоит страшная духота. На мне лишь обрезанная на талии футболка и короткая юбка, а капли пота уже бегут по шее. Проклятый поезд никак не может доехать. Собственно, размытое чувство времени — тоже распространённый симптом. А ещё я не в состоянии различить ни одного лица — все, кто вошёл в вагон, похожи скорее на размытые пятна красок с общими, слабо читаемыми мазками человеческих черт. Чётким остаётся только одно, хорошо знакомое мне лицо.
Тайлер смотрит на меня в ответ в отражении тёмного стекла. Сейчас он — единственная преграда, защищающая от давки и перспективы расплющить нос на очередном кривом участке маршрута. Одна его рука упирается в створку возле моей головы, другая — удобно устроилась на моём бедре, аккуратно придерживая. Обе, к слову, в полном порядке, никаких переломов — ещё один сигнал о нереальности происходящего.
Лампочки коротко мигают, поезд притормаживает на повороте, но вагон всё равно мотает. Меня вжимает спиной в широкую грудь, и я чувствую, как чужая рука обхватывает крепче, теперь уже поперёк живота. От соприкосновения кожи под свободным краем футболки кажется, что температура подскочила ещё на градус. С губ невольно срывается беззвучный вздох.
Я поднимаю глаза, чтобы ещё раз взглянуть на Тайлера, и вижу в отражении, как на его губах появляется коварная ухмылка. Прежде чем успеваю даже подумать, что это должно означать, его рука возвращается на моё бедро, но теперь скользит ниже, пальцы сминают край юбки и самым наглым образом забираются под подол.
Я хочу спросить, что он делает, но не могу вымолвить ни слова, потому что его ладонь уверенно движется дальше. Кончики пальцев безошибочно находят цель, чуть надавливают, гладят через ткань белья, заставляя несдержанно ахнуть.
— Тише… Ты ведь не хочешь, чтобы на тебя все пялились.
Его горячее дыхание посылает россыпь мурашек по моей шее, а затем я чувствую невесомое прикосновение губ. Он целует меня за ухом, но продолжает украдкой поглядывать на меня через стекло, следит за моей реакцией. Когда пальцы сдвигают уже влажные трусики в сторону, а вторая рука под футболкой устремляется к груди, я откидываю голову ему на плечо и выгибаюсь в беззвучном стоне.