— Печенье — сказка! Вы обязаны позже дать мне рецепт! — бросаю я мимоходом и убегаю к лестнице, готовая в любой момент сорваться и захихикать.
— Признайся, на самом деле ты патологическая лгунья, да? — хохочет Тай, когда мы оказываемся в просторной хозяйской спальне.
— Мне больше нравится слово «фантазёр», — отвечаю я, сама же никак не могу оторвать взгляд от поистине впечатляющих размеров кровати. Впечатляет тут именно толщина матраса, что со всеми слоями накиданного сверху текстиля невольно заставляет задаваться вопросами. — Как думаешь, они пользовались этими маленькими лесенками, когда нужно было идти спать?
— Не-е, думаю, брали разбег из коридора и соревновались в прыжках в высоту.
— Даже не знаю… — с наигранной задумчивостью тяну я, деловито оглядываясь. — Цветочки на занавесках, ковёр с коротким ворсом, пастельно-оливковые стены, платяной шкаф… а это что, вышивка вместо картин на стенах висит? Нет, эти ребята слишком занудные для такого. Посмотри, да там же у окна кресло-качалка!
— А что такого? Они вообще-то классные! — заявляет Тай, после чего падает в кресло и со скрипом начинает раскачиваться.
Он выглядит в нём настолько чужеродно, что это даже начинает казаться уютным, будто бы так и задумывалось.
— О, да! Так и представляю тебя тут в роговых очках и под пледом, наслаждающимся закатом.
— С трубкой! Для образа обязательно нужна трубка! Мне же сколько? Лет шестьдесят?
Тайлер делает голос таким же скрипучим, как и кресло под ним. Подносит к губам воображаемый мундштук, затем выпускает в воздух воображаемый дым и пытается смотреть в окно с мечтательной отрешённостью.
— А я бы целыми днями обхаживала гортензии, чтобы гадкая соседка, миссис Стюарт, удавилась от зависти. Тот отвратительный крабовый пирог, который она принесла на наш прошлый званый ужин — это точно объявление войны! — войдя во вкус, продолжаю я полёт мысли. — Уверена, она в тайне хотела меня убить, чтобы титул лучших клумб во всём Холлис-Хилс непременно достался ей.
— Можно убить пирогом?
— Можно убить чем угодно, если сильно хочется. Но конкретно мне хватит и пары креветок.
— Её коварство не знает границ! — театрально охает Тайлер. — Мы непременно должны нанести ответный удар и подселить на её лужайку кротов!
Под нескончаемый хохот мы продолжаем нашу маленькую игру, шныряя по комнатам, но довольно быстро сворачиваемся, и, стащив напоследок ещё пригоршню печенья, сбегаем, когда возмущённая риэлтор успевает застукать нас обжимающимися в чужой душевой.
Это всё казалось таким незатейливым и забавным днём, безобидное ребячество… вот только почему-то к вечеру, вспоминая тихие зелёные улочки, людей, скрывающихся за окнами похожих друг на друга домиков, и их наполненные рутиной жизни, которые я могла бы себе вообразить, меня охватывает необъяснимая тоска. Нелепые фантазии из потешных картинок превращаются в призраков, преследующих неуловимо, где-то на периферии, в уголках глаз — ты не видишь их целиком, но знаешь, что они там. И они пришли, чтобы не позволить тебе уснуть.
Ведь ты не можешь.
Никому не дозволено спать под тенью проклятья.
— Что хочешь поделать?
Голос Тайлера выдёргивает меня из мрачной бессвязной задумчивости обратно на свет.
Я сижу в распахнутом настежь окне, свесив ноги. Сигарета в пальцах давно истлела и погасла. Дуновение лёгкого ветерка разбивает державший форму столбик пепла и уносит прочь.
Тай сидит напротив, развалившись на ступенях пожарной лестницы, и скучающе пялится в чернеющее небо.
— Не знаю, — апатично тяну я, уставившись на моргающую букву «А» в вывеске магазина через улицу. — Как-то лениво всё…
— Хочешь, включу музыку? — спрашивает он, поднявшись с места, и ныряет мимо меня обратно в комнату. Я бросаю окурок в банку и разворачиваюсь следом за ним.
— Валяй.
— Что врубить?
Упав на постель и раскинув руки, я смотрю на вальсирующие по потолку звёзды из проектора, и холодная тоска сменяется тягучей, мечтательной меланхолией. Что ж, настроение будто бы располагает…
— Мне нравится Боуи.
— Да ну, — отмахивается Тайлер, плюхнувшись рядом и уткнувшись в экран ноута. — Как-то это слишком уныло.
— А что нравится тебе?
— Мне? «Нирвана», например, — без задней мысли отвечает он, и я прыскаю со смеху. — Что? Что смешного?
— Ничего. Просто ты называешь Боуи унылым, при этом сам слушаешь парня, который себе мозги вышиб?
— Справедливо. Тогда… компромисс?
Мы сходимся посередине, на The man who sold the world[2], и песня идеально вписывается. Безукоризненно подобранный медленному и безмолвному вечеру саундтрек.