– When Irish eyes are smiling… – Патрик затянул песню, чтобы отвлечься, но его глаза совсем не улыбались. Они перескакивали с предмета на предмет в их блиндаже, и тревога все отчетливее читалась в его взгляде.
– Неужели вам совсем не страшно? –обратил О’Брайен свой вопрос спинам товарищей, устав глазеть по сторонам, и все они обернулись к нему. Такахаси выглядел так, словно он в уме придумывал трехстишие, посвященное цветку, неожиданно распустившемуся на снегу. Он только недовольно покачал головой, жалея, что в такой момент вдохновения его оторвали от более важного занятия – он действительно корпел в мыслях над хокку. Закария был погружен в свои размышления или переживания, явно любовные. А Власта наградила его откровенно насмешливым взглядом и встретившись глазами с Закарией, слегка смутилась. И опять быстро прильнула к оптике, стараясь изо всех сил на смотреть влево. “То лупит его, то вздрагивает от одного его взгляда. И все время наблюдает за ним исподтишка. Влюбилась что ли? Или у них роман?”, – думал Патрик про эту видную и крепкую девушку и ее странные взаимоотношения с Заком, который чувствовал явное смущение от присутствия Власты рядом с собой. Затем он опять вернулся к своим мыслям о предстоящем бое. Он уже участвовал в паре операций Легиона, но ему пока не удалось проявить себя, продемонстрировать свои лучшие качества. Например, безудержную храбрость. Или хотя бы, стойкость. А что он мог поделать – его более опытные товарищи всегда оттесняли его, и он только прикрывал их, или отводил спасенных людей подальше от свистящих пуль и рвущихся снарядов. Но там было определенная ясность – выполнили свою миссию, и возвращайтесь домой, на базу, в казармы, где было тихо и спокойно. А тут они проторчат непонятно сколько. И им даже не ясно, кто их враг. Какова его численность и вооружение. И скорее всего, они, в этих снегах, останутся навсегда. А где-то далеко отсюда, где пиво такое вкусное, а девушки такие смешливые и красивые, словно солнце наделило их особыми полномочиями и внутренним светом, будет продолжаться жизнь. Идти своим чередом. Но уже без него. И там будут свои маленькие радости и большие печали. Но ему будет уже все равно. Он либо вмерзнет в какую-нибудь ледяную глыбу, либо его труп обглодают волки. Вот же несправедливость. Вот же как подло устроен этот мир…
А эти легионеры, особенно Такахаси и Зак, выглядели так, словно ничто в этом мире не может испугать их. Откуда в них такое безразличие? Равнодушие к своим жизням. И явный фатализм. Они что, прошли ад и вернулись обратно? Повидав и став свидетелем таких ужасов, что любое сражениеи самый опасный враг теперь кажутся им просто не очень страшным фильмом ужасов? С не очень убедительными персонажами. Как можно так спокойно принять свою смерть? Он, конечно был далеко не трус, даже откровенный забияка и провокатор, и всегда норовил в пабе или на улице выбрать самых наглых и здоровых парней, отправляя их на землю ловкими и неожиданными ударами. Хоть и был он явно не атлет, в скорее весьма нескладный рыжий верзила, с худыми руками и дерзким взглядом. Но он в своей жизни одолел столько здоровяков, что и сам уже сбился со счета. Но тут дело другое. Черт возьми, ведь жизнь не может едва начавшись, закончиться в этой бронированной коробке. Во имя чего и ради чего? И почему Легион собирает под свои знамена таких отмороженных бойцов. Что поддерживает их в такие минуты? Почему они воюют, когда могут спокойно наслаждаться жизнью. Черт возьми, почему они уверены, что по-другому и быть не может. Ведь жизнь, судьба – это как выстрел наугад, куда пальнешь трассирующей пулей, которая наметила твой маршрут, туда тебя и несут ноги. И эти люди могли оказаться где угодно. Но они пришли сюда, словно не желая этого, но их ноги сами привели их в этот чертов блиндаж.
Но мысли и откровенно риторические вопросы О’Брайена были прерваны артобстрелом Северной Базы, вторым по счету. Со времени первого уже прошло несколько часов, и как поняли и тихо обговорили это Такахаси с Закарией между собой, их руководство вело переговоры с неприятелем, и как они теперь убедились сами, договориться не удалось. Легион и его глава не пойдут ни на какие уступки и не капитулируют. И вновь тонны разъярённого металла обрушились на их головы, вернее, на все фортификационные и оборонительные сооружения. В этот раз были уничтожены до конца, до основания и фундамента, все вспомогательные и инфраструктурные постройки, включая казармы, коттеджи со столовой, их спортивный зал и даже посадочная площадка для вертолетов. Точными попаданиями были также разрушены огневые точки на вышках, и теперь они могли полагаться только на себя – снайперским огнем их никто не поддержит. Потому что легионеры, находившиеся в укрепленных кабинах высоко над землей, были убиты. И вдруг База озарилась ярким пламенем и его всполохами – на нее словно обрушили греческий огонь, который растекался по всей еетерритории. Или это был обычный напалм, но горел он так яростно и хищно, что снег начал таятьдалеко за подступами, ведущими к Базе. Центральная башня превратилась в огромное кострище, которое напоминало костер тщеславия, в огне которого сгорали ценности и традиции Семьи Неприкасаемых. А тот, кто устроил это страшную репетицию или имитацию аутодафе, словно потирал свои руки и смеялся громким и довольным смехом. Наблюдая со стороны за этими приготовлениями к главному ритуалу отмщения. Огонь, наконец, заставил отступить эту вечную ночь, которая царствовала в этих краях, а клубы черного, рукотворного дыма и мрака уже закрыли собой все небо. И растекались по воронкам и котлованам, которые образовались в результате обстрела. Клубы этого дыма шевелились, и в их пучине, как реальные существа,оживали огромные гидры и кракен со своими родственниками, которые пытались заманить в эти черные ямы души, покидающие тела убитых воинов Легиона.