Мир без боли захлебнётся ядом.
Если кто к тебе протянет перст –
отруби его, как, саблей, взглядом.
Божий мир – один звериный рык,
где Конфуций, как стекольщик в раму,
втискивает правила игры,
как осколки в дышащую рану.
Пер. Ефим Бершин
ПОВСЕДНЕВНОСТЬ
Свет на женщине. Город.
Утро лезет из жил.
Сердце бьётся у горла,
объясняя, что – жив,
что, тоской начиняясь
в этой клетке из стен,
не спеша начинаясь,
зарождается день
неизменной, прогорклой,
как судьба и вина,
стопкой воздуха горькой
перед стопкой вина.
Тихо боль завывает,
словно пёс на цепи.
И глаза застывают,
как озёра в степи.
Целый день, словно тени,
этой болью трубя,
мы проходим сквозь стены,
уходя от себя.
Но, как кровного брата,
эта странная боль –
возвращает обратно
на свиданье с собой,
чтобы, временем сбитой,
в слоновьей тоске,
словно сломанным бивнем,
вспыхнуть словом в строке.
Пер. Ефим Бершин
КОЛЫБЕЛЬНАЯ ДЛЯ ОТЦА
Ты спал. И в этом нервном сне
ты был испуган, нем, как рыба,
как мина накануне взрыва
в тревожной, зыбкой тишине.
С невыплаканною тоской
ты спал, как одинокий ворон.
А я себе казалась вором,
уже укравшим твой покой.
Благодарю. За всё. Подряд.
За всё, что мне испить досталось,
тебя благодарю. За малость.
За голос, за улыбку, взгляд.
Я видела: ты спал! Во сне
ты был и небыл. Всё – напрасно.
Твоё отсутствие ужасно,
как сон на смятой простыне.
Зачем ты вышел из реки
судьбы, её руки не стиснув?
Зачем усталым шахматистом
играл с судьбою в поддавки?
Отец и мать – родные пятна,
родимые. Но я – одна.
А муж и мужняя жена
лежат крест-накрест, как распятье,
на коем я водружена.
Пер. Ефим Бершин
СЛАБОСТЬ
Ты говорил то и дело,
что тело –
лишь одна из твоих примет,
а тебя – нет.
Есть лишь один заблудившийся призрак,
по которому запросто воссоздаёшь
всё, что было. Точнее, – его признак.
А если ещё точнее – ложь.