будто радость способна длиться,
а конец – не объявиться.
Знаю, бывают и исключения:
платье кружевного плетения,
сапоги из кожи дублёной,
запах белоснежных пионов,
и одна – сквозная, как нить, –
мысль: кого бы теперь пристрелить?
Жить – как когда-то жили цыгане.
Ночь. Костёр. Туман.
Сладостное самоотрицанье.
Несходящий дурман.
Желание петь: песнею стать бы.
Плакать со слабой будучи храброй.
Время от времени, время от времени
дробь барабанная – да по темени.
Чаще же – как и бывало встарь –
только стоны пьяных гитар.
Жить – как осколки в калейдоскопе:
пребражения.
Кто я – белая, чёрная? Обе.
Сон мой – снов спряжение.
Хамелеон мне настроение
дал бы своё, а кошка бы – зрение.
И добыть бы ещё сновидение,
которое мне не снилось.
Время от времени, время от времени
суетливых боюсь сомнений.
А иногда – нагого стыда
неодолимой силы.
Жить в неприкаявшемся пространстве
меланхолией вечных странствий,
стремлением всех полюбить, – любого,
в старом времени или новом.
В самую грязную яму свалиться,
к самому чистому свету пробиться…
Вяжет язык вино шампанское –
привкус стронция.
Слепнут глаза от платья цыганского
днём у солнца.
Ночью же старики о погибели шепчут по-прежнему –
под шелест волны, отраженье луны ласкающей нежно.
Пер. Нодар Джин
ОКНО
Окно, мельчайшим дождём окроплённое, –
как только что начатый холст Сёра.
Прозрачный. Влага словно приклеена.
Не движется. Не мокра.
За исключеньем единственной капли.
Она на стекле разбухает, круглится,
напоминая слезинку стыда:
всё начинает светиться, искриться
в ней. И дробится звезда.
Ночь целиком уместилась в капле:
от жары ошалевшая мошкара
мечется в жёлтом, ослабленном
свечении фонаря-шара.
То ли пристыженно, то ли нежно
шар мерцает, как минерал
драгоценный, в заснеженных
укрывающийся горах,
которые завершаются в небе острыми колпаками льда…
И потом, когда собравшаяся в капле этой вода
начнёт сползать, – за нею прямая борозда, –