Говорю тебе – говорить спешу.
Ибо вижу нож. Ибо вижу руку.
Говорю с тобой. Остальное – шум.
Пер. Нодар Джин
ДЖАЗОВЫЕ ВАРИАЦИИ НА ТЕМУ СЧАСТЬЯ
Вот же она.
Этих дней благодать.
Тебя, покорившуюся порядку,
пришла, наконец, пора награждать.
А если порой тебе чуточку гадко,
и даже не чуточку, – как в лихорадке,
трясёт, то вспомни слово "плевать"!
Плевать – если совесть, как сонный угорь,
молчит, забившись в далёкий угол.
Когда шевельнётся, – топи в текиле.
Сопли же разведи в чернилах.
Шесть пополудни. Приходишь с работы.
Смердящей, как тухлый кусок антрекота.
А небоскрёбы анфас или впол-оборота
смотрятся армией аистов, жадных уродов,
выклевавших уже и твоё лицо
вместе с пространством, которое налицо.
Безликая, утром по коридоров
промытым кишкам ты идёшь до упора, –
рабочей каморы, в которой – заборы.
За каждым забором сидят крохоборы
и вводят в ячейки числители-дроби
в дезинфицированном ознобе
от той лихорадки, всеобщей мечты,
где знаменатель – успех, не ты.
Вернёмся к шести. Из времени хода
нет. Окно. Дома. Переходы.
Неровные рифмы стучатся в виски,
как позже в накуренном баре – хлопки
джазовых ритмов. Напротив в пролёте
дом над собой насмехается вроде:
Что я – строенья того отраженье
или мираж при нормальной погоде?
Тираж бесконечен. Повтор. Возвращенье.
Сплошное клонирование в природе.
Реальность сдаётся. Я тоже в смятеньи,
себя примечая в любом пешеходе.
Сурдинка вцепилась в трубу… Полуржавые звуки
к полуголой стремятся певице, раскинувшей руки
и подпевающей музыке сиськами, – трюки,
от коих влажнеют глаза у подростков и брюки.
Влажнеет, увы, и певица, – поёт и слезится:
"От прежней меня осталась только частица…"
А ты отвечаешь ей строго, прищурив око:
"Побойся бога, тебя и не надо много!"
Рассвет приносит онеменье от стыда:
ты стала чудищем. Значенье
стыда и в том, что страшная беда
пришла, – души ожесточение.
Душа засохла, как невыброшенный сор.
И сжалась, как измученная птица.