Мне вспоминается Париж.
Гостиница.
И ты лежишь
мрачнее туч, которых нету за окном.
Но говоришь, что променада
тебе не хочется, не надо
тебе в другое место…
Был не в том!
Когда вернулась я, – слеза
меня прошибла: как оса,
зудел уставший телевизор, свет дрожал.
А ты лежал как и лежал:
на локте голову держал
с закрытыми глазами.
Спал?
И эта сцена…
В ней сплелись
существование твоё и – компромисс.
Не только прошлое,
но нынешнее тоже
составлено из лоскутов воспоминаний.
Они заклинивают нам сознанье
и монотонно шлёпают по коже
своим вертлявым, недающимся хвостом.
Они долбят под ритм один и тот же
всё то же, что без рифмы раньше-позже
заладит Время: Сдайся нагишом!
И я сдаюсь – я вспоминаю… Боже,
свободы нет, и быть её не может –
пока воспоминанья существуют…
Дом.
Москва.
Мне мало лет.
Как гром,
нас среди ночи разбудил твой крик о том,
что ты внезапно встретил Бога:
«Он бегом
бежал по улице, за ним гналась толпа,
чтобы вернуть на крест, губа
Его дрожала, Он меня просил
Его упрятать…
Отстоять по мере сил…»
«Спасти Спасителя?! И что – потом?»
«Я закричал – и разбежался с этим сном…»
Ещё воспоминание зернистое:
твоё движение к самоубийству,
к решению уйти от выбора
тебе немыслимого: он прогиба
в одну из двух сторон потребовал бы, ибо
два голоса – пусть Бог простит меня! –
как блеянье овец:
«Решай – она иль я!»
«Я иль она!»
«Иль потеряй обеих сразу!»
«Решай! Решай!»
Ты не решил.
Спешил
дожить как жил –
ты дорожил
своим молчаньем.
И изжил
в себе умение кружить,
крушить.
Потом – готовность жить…
И стон неслышный: долгий вдох.
Настала тишина.
И все окрест
тебя вздохнули: ты смирился.
Крест
взвалил на плечи и поплёлся дальше…
Теперь кругом
круги своя.
О, если б даже
не знала я как обретается утрата,
то жизнь твоя мне и тогда предстала б адом.
Итак, крути-закручивай пятак,
разбей меня о собственную стену!
Любовь одна ожесточает так –