сойтись, обняться среди чернил
на бумаге, а не среди скрипучей
кожаной мебели. Сохранил
ли ты в памяти страх мой
пред ней, – единственным кроме нас
слушателем раскатистых, ледяных
и размеренных слов твоих –
как ты изрекал их. Всякий раз –
словно античный хор, наотрез
сотрясающий мир,
только без
приговора его и лиры.
Вот ещё попытка воскресить
твою музыку в настоящем времени,
и тут же, позабыв про суть вещей,
как та змея из книги Бытия,
предать его, чтобы в невидимую щель
протиснуться и в будущее выйти. Я
и ты – в грядущем – кто мы есть?
Кресты, приставшие к оси. Бушует пламя,
и назорей-слепец, выкрикивая "Месть!"
жонглирует своими топорами.
Ах, запоздалая попытка дотянуться в бездну ту!
Там – ты услышишь, ибо
слова пронзают пустоту
стремительнее, чем могли бы
слёзы. Любовь – не ответ, не вопрос,
это шум благодарных губ, что бормочут
слова без смысла; так мраморный торс
сердечная боль не источит.
И потому Отсюда я без отча-
яния, невольно, медленно, сухо
посылаю тебе забвенье, шепча
в твоё чуткое и прозрачное ухо.
Пер. Бахыт Кенжеев
IN MEMORIAM
Joseph Brodsky
Сие – попытка отыскать
иголку в стоге сена,
чтобы случайно не назвать
тоску или измену
по имени. Чтобы найти
в трёх соснах лес дремучий.
И, как по лезвию, пройти
к судьбе – одной из лучших.
Чтобы при встрече под луной,
когда она случится,
услышать "Прав я?" и к другой
луне оборотиться.
Сие – попытка оправдать
молчание у гроба,
чтобы случайно не сказать
чего-нибудь другого…
И стул, чей скрип внушает страх –
единственный свидетель превращенья
бумаги в кожу! Далее в стихах –
не то, что память, но уже – прощенье
отсутствия певца. И хор молчит.
Безмолвствует, как треснутая лира
в руках Творца. И где-то там, в ночи,
во след певцу качается секира
и чей-то голос жалобный звучит.
Сие – попытка голос обрести,
не тот, – другой, который в половине
родившихся детей звучит
и властвует. Отныне
лишь он – возможность будущему жить,