ты с гибелью повенчан, без
ненужных слёз.
И только пена
сверкнула белизной небес
у самых губ.
И только мама,
на дальнем берегу бродя,
зашлась слезами, как туманом.
Смерть выпадает, словно манна,
для заблудившихся бродяг.
Но океан рассёк, как плетью,
два мира, как стальное жало.
И эта плеть, свернувшись в петлю,
увы, тебя не удержала
от пережитых многократно
печалей.
Мальчик мой, мужчина!
Не всё бессмысленно, что кратко.
Не всё, что кратко, – беспричинно.
Вы, люди! Вы – рабы рассудка,
Щедрот, упрятанных в дома.
Я вою, как дурная сука,
над грудой вашего дерьма.
Но вы, пропитанные ядом
приспособленчества и лжи, –
о вас, о камень ваших взглядов
разбита маленькая жизнь.
Но нет – не мужества, не силы
ему не доставало тут.
Ему не доставало сини,
в которой облака растут.
Мы – зёрна одного початка,
вся наша жизнь – наоборот.
Ты видел, как отводит чайка
остроконечный, чёрный рот
от рук дающего? В истоке
гордыни истина лежит:
рука дающего в итоге
ещё способна задушить.
Когда б ты подождал, Алёша,
то стал значительно мудрей.
Но ты лежишь на смертном ложе
среди людей и нелюдей.
И что тебе до наших истин?
И что тебе простая суть?
Ты обратился с вечным иском
в холодный, вечный Высший Суд.
В стремительном порыве страстном
из сорной ринулся травы –
туда, где делятся пространством,
а не остатками жратвы.
Уходят братья по печали,
оставив чуть заметный след,
такими ясными ночами,
в которых даже страха нет
я верю: ты теперь спокоен
и видишь медленные сны
под медный лепет колоколен
твоей оставленной страны.
Сочится благодать по капле.
Ты – здесь. Ты – рядом. Ты – нигде.
Ты весь – как сон болотной цапли
на тонкой матовой ноге.
Пер. Ефим Бершин
ПРОТИВ САМООБМАНА
Послушай.
Я в болях.
И это так.
Несущее считала долго сущим –
и соответственно мой каждый шаг
был поражение несущим. Кое-как
я собирала их, шаги. Усталый холостяк