и грязью потекла она, покрытая снегами.
И всё же, всё же – я молюсь, чтобы болей
тебе не ведать.
И чтобы страх не одолел
тебя, и – беды.
Хоть непорочность и моей душе чужда:
в мучениях спасается всегда.
Но если мне подходят те упрёки,
что я жестока и слова мои жестоки,
поскольку мщу, как мстят сентиментальные
и чокнутые рифмоплёты, – и так далее…
На это нечем отвечать помимо
того, что, хоть и уязвима
душа моя, мой мозг не даст забыть:
поэзия – не средство быть
глупицей, бормоча слова сусальные.
А что касается догадки, что душа,
хоть уязвима, но непостоянна,
как кувыркающийся мозг внутри Ивана
тряпичного, – догадка эта и гроша
не стоит. Нет: она, моя душа,
давно отяжелела, словно шар
внутри того порожнего болвана.
Глаза мои налились пустотой
от созерцания сплошных дождей, мертвящих
любые краски кроме серой, – той,
что облекла меня тоскою полой, вящей,
непреходящей, не переходящей
ни в боль, ни в горе, ни в печаль.
Лишь – в разделение.
И мне – не жаль…
Итак, я оставляю эту кучу
подлейших слов тебе, – подлейшее письмо,
как доказательство того, что мир – дерьмо,
и мы с тобой его не лучше.
Пер. Нодар Джин
ПЕСНЯ О ВРЕМЕНАХ ГОДА
Какая же зима была!
Такая голая! Глухая.
И – ни единого намёка
на теплоту, неодинокость.
Опять была, –
не повториться, как бывало, не смогла.
И, как бывало, не нашла она у времени угла,
где б наконец спаслась от непреложной смены
времён. От непреложности измены.
Моим друзьям, не удалось и им
спастись – в отличие от предыдущих зим.
Один – в окно. Дерзнул упасть он
в небытие. (Индус из касты
так падает.) В паденьи веру
утратил, будто смерть – преддверье
в иную жизнь… Другой – аорту
себе рассёк. Она аккорду
тому билась не в такт, что гордо
зовут порядком в наши дни,
забыв, что грязному эскорту
сие занятье, жизнь, сродни…
Вот и напомнили они.
Какое лето было! В это лето
забылось даже – что такое это.
Мыслишки, – приставучие, как кнопки,