Может, и не глупа была старая? Верно ведь говорила… Что один день, что одна ночь! Сотни дней нужны.
Глупо ли, умно ли говорила старая, только не сняла она печали с сердца Али.
— Плачет невестка-то, — сказал он жене.
— Поплачет и перестанет. Слезы ночные к утру высыхают. Да и доля наша женская такая — плакать. Лишь бы муж об этом не ведал. Поговори с Першигуль, пусть побережет покой Омара.
Сама бы сказала это Першигуль, уберегла бы и невестку, и Али от несчастья. А поленилась, что ли, или загордилась, не захотела признанием слабости сына унизить себя перед дочерью непутевого Гулимбет- со-ксанара.
Стал Али искать минуту, чтобы передать Першигуль совет жены. Ночью не войдешь в юрту: не входят степняки в дом молодых после заката солнца, днем невестка хлопотала по хозяйству, крутилась возле Омара. Зачем крутилась — непонятно. Отправил сына как-то в камыши, чтобы нарезал стеблей сухих для очага, так Першигуль пошла следом: то ли думала помочь мужу, то ли собиралась проверить, сонлив ли и днем Омар. Проверила не проверила, в камыши-то никто не заглядывает, но глаза не просушила. Так со слезами и вернулась в аул.
Решил Али выманить невестку из юрты ночью. Спит ведь беспамятно Омар, не услышит ни зова Али, ни слов его, обращенных к Першигуль.
Но не пришлось выманивать. Першигуль сама в полночь вышла из юрты. Вышла и села на брошенное у входа старое бревно, думая о чем-то, ожидая чего-то, зовя мыслью кого-то.
Тихо, чтобы не напугать Першигуль, подошел к бревну Али. Напрасно, однако, он таился. Не напугалась невестка, когда увидела свекра, и не вскрикнула, не кинулась в юрту. Вроде бы знала, что подойдет он к ней, спросит, отчего не спит, отчего слезы роняет.
— Першигуль, — прошептал Али, — хорошо ли женщине проводить ночь не в юрте мужа… Остынет постель-то…
Подняла голову Першигуль, глянула на свекра, и, хоть темно было, понял Али, что взгляд ее был недобрым. Ненавистью горели глаза, и огонь этот почувствовал Али.
— А нет мужа у меня, — ответила невестка.
— Что мелешь, глупая? Мой сын — муж твой. Першигуль зло усмехнулась:
— Ваш сын, да не Омар.
Холодом зимним обдало Али. На что намекала негодница? Вспомнила то, что не дозволено вспоминать. К камню могильному прикоснулась.
— Вырвать бы язык тебе, нет у меня другого сына. Теперь нет, а был. За него сватали меня, за Жалия. Он мой муж.
Да, прикоснулась к могильному камню Першигуль. И не только прикоснулась, опрокинуть решила его, в могилу Жалия заглянуть.
— Опомнись, Першигуль! — взмолился Али. — Что взял бог, того не вернешь.
— Не нужен богу Жалий. Не звал он жениха моего. Вы толкнули Жалия в могилу.
Безумная! Что говорила? Что бросала в лицо Али? Убийцей назвала.
Сжался весь Али, маленьким стал. В мгновение одно в стебель камышовый превратился, закачался от ветра слов невесткиных, вот-вот согнется, упадет наземь.
— Верните мне Жалия! — со слезами кинулась к свекру Першигудь.
Он отстранился от нее, как от прокаженной. И грудь заслонил ладонями, словно невестка могла осквернить его своим прикосновением.
— Ты что?! — прошептал Али. — Как же я верну… В земле Жалий.
— О-о! — застонала Першигуль. — Мертвый дом. Что же делать здесь?
Она стянула с головы жегде и, простоволосая, пошла прочь от юрты, в степь пошла, в темень непроглядную.
— Першигуль! — хотел остановить ее Али. Но негромко, должно быть, окликнул или ветер отнес оклик в другую сторону.
Не услышала невестка, а может, и услышала, да не остановилась. Не нужна была ей просьба свекра. И был ли теперь Али свекром Першигуль? Нет, не был. Ушла она из юрты мужа, разорвала нить, что связывала ее с домом Али. Тонка была, видно, нить эта, паутинка всего лишь.
Утром, когда зажглась заря и поднялись со своих кошм, циновок и курпачей аульчане, Айдос вышел из юрты, чтобы встретить солнце. Каждое утро он встречал солнце, соблюдая этот обычай как закон рода. Ясное утро — ясный день.
Солнце, однако, он не увидел. Увидел женщину, что шла из степи к бийской юрте. Она была простоволоса, жегде, как красная птица, взмахивала крыльями на ее плече.
— Что тебе, женщина? — спросил Айдос, едва дошла она до загона и устало прислонилась к жердям. Подол платья ее был мокр от росы, ноги исхлестаны весенней травой, и сама казалась истерзанной не то усталостью, не то мукой душевной.
— Я Першигуль, — глотая слезы, ответила женщина. — Дочь Гулимбет- соксанара.
Лицо Айдоса стало темным, как туча осенняя.
— Невестка Али, жена Омара, — поправил он женщину. Теперь он узнал в ней Першигуль, и гнев вспыхнул в его душе. Женщина, забывшая имя мужа, достойна лишь осуждения.