— У меня нет свекра, как нет и мужа, — сказала Першигуль.
Он зло взглянул на женщину, и та торопливо закрыла лицо жегде.
— Омар прогнал тебя как беспутную? — спросил Айдос.
— Сама ушла. Не стану я матерью в его постели. Ребенок еще Омар.
— Отданная по закону в жены должна быть в юрте мужа. Лишь он вправе расстаться с женщиной, за которую отдал калым. Она раба его, — объяснил Айдос.
— Законный муж мой Жалий. Юрта его — могила. Что же, мне лечь с ним в землю? Рассуди, бий, где мне быть… на земле или под землей.
Айдос онемел от гнева: женщина посмела давать советы старшему бию, попирала закон, установленный предками.
— Не бий рассудит, а бог.
Он вошел в хлев, где работал Доспан, и сказал джигиту:
— Эта девушка совершила непростительное, она достойна смерти. Уведи ее к берегу Кок-Узяка и убей.
Будто обрушилось вдруг небо на голову Доспана, таким страшным и неожиданным был приказ старшего бия. Испуганными, непонимающими глазами смотрел стремянный на своего повелителя. Можно ли верить сказанному?
— Иди и убей! — повторил Айдос. Приходилось верить. В тумане каком-то, плохо соображая, что делает, Доспан со скребком, которым чистил коня, пошел к двери.
— Нож возьми! — напомнил Айдос. Стремянный вернулся, снял со стены нож, сунул за голенище сапога.
— Не спугни женщину, пообещай проводить в аул Мамана.
Доспан кивнул. Вышел, покачиваясь от дурноты. Ноги не слушались, вялыми стали, будто кровь схлынула.
Он не разобрал поначалу, кто стоит у изгороди. Уже рядом рассмотрел: Першигуль! Та Першигуль, которую зимой видел в юрте Гулимбета. Боже мой! Юную Першигуль надо убить. За что?
Он вспомнил отсветы очага на красивом лице Гу-лимбетовой дочери, пламя в ее глазах, таких удивительных, обжигающих душу своей смелостью. Глянула она тогда на Доспана и заставила смутиться, залиться краской. Радость и надежду какую-то подарила своим взглядом.
Однако убить приказано Першигуль. Такова воля старшего бия.
— Пойдем, — холодно сказал Доспан. Першигуль прижалась к жердям изгороди, будто искала у них защиты.
— Куда?
— Провожу за аул, пока люди еще спят. Нельзя им видеть тебя такую.
Оторвалась нехотя от изгороди Першигуль. Не поверила, что с добрым намерением подошел к ней помощник бия. Что-то страшное, непонятное было в его облике, и эта непонятность пугала, заставляла холодеть сердце. Но она все же повиновалась, пошла за стремянным к берегу Кок-Узяка, к зарослям камыша.
— Как звать-то тебя? — спросила тихо Першигуль.
— Доспаном, — ответил он. Ответил и тут же поругал себя: зачем сказал? Умирая, женщина унесет с собой и имя его. И станет оно известным богу. А бог покарает несчастного Доспана, хоть и не виноват он, и не по своей воле предает смерти юную душу.
— Доспан, — снова тихо произнесла Першигуль, — куда же ты ведешь меня? Аул Мамана в другой стороне.
Аул Мамана, верно, был в другой стороне. Не туда шли они, куда обещал Доспан. Не один, значит, грех брал он на себя, собираясь убить девушку. Ложь — это ведь тоже грех. Его зачтут на небе, отправляя стремянного в преисподнюю. «Пропал я, — подумал Доспан. — И так виноват, и этак виноват. Против бога не пойдешь, и против бия не пойдешь. Казнит меня бий за неповиновение».
— Мы пройдем вдоль берега Кок-Узяка и свернем к Маманову аулу, — опять солгал Доспан.
Она почуяла ложь, но не остановилась и не замедлила шага. Говорят же: обреченный на смерть заяц выбегает на дорогу. Навстречу смерти шла и Першигуль, шла, не противясь.
Они выбрались на дамбу и остановились. Над головой было пламенеющее заревом небо, под ногами тихая вода, розовая, словно окрашенная кровью. Все напоминало о смерти.
Доспан подумал: «Не пролью ее кровь. Столкну в воду. Утонет, значит, так угодно судьбе, выплывет — так угодно богу».
Он посмотрел на Першигуль, и решимость его исчезла. «За что лишать ее жизни? Красива, молода, здорова. Отец такую невестку хотел иметь. Коня на скаку остановит, аркан не хуже джигита накинет на быка. В седле не дрогнет, не покачнется».
Поняла Першигуль, что сомнения закрались в душу Доспана, и сказала:
— Зря водишь меня вокруг аула. Если велено тебе убить меня, не дожидайся дня: при солнце я стану еще красивей.
— Молчи, Першигуль! — робко остановил ее Доспан. — Ты сотворила непрощаемое, и нет тебе места на земле…
— А где же мое место?
— Не знаю. Может, на небе…
— Если бий прогоняет меня с земли, значит, и бог прогонит с неба. Не убивай меня, Доспан!