Теперь, Кадырберген, расскажи, что произошло в ауле?
— О бий-ага, — печальным голосом начал свой рассказ Кадырберген, — слов не найду для выражения гнева своего и горечи своей. Воры увели в Кунград сорок твоих девушек. Каждый нукер взял одну, а кому не досталась красавица, перекинул через седло овцу из твоей отары…
— Еще что сотворили люди Туремурата-суфи? — кусая губы от злости, спросил Айдос.
Кадырберген недоуменно пожал плечами: разве мало того, что похитили девушек? Это ведь не телки, не ягнята, которых можно купить в соседнем или дальнем ауле. Это гордость степи, потеряв которую слезы лить надо: красавицы-то не родятся как просо в поле.
— Еще, — продолжая недоумевать, произнес Кадырберген, — накинули на тебя аркан и бросили в яму.
— Ну, это мы сами видели, — отмахнулся от старого бия Айдос. — Аульчан не тронули?
— Не тронули, — оживился Кадырберген. Аульчане сами воров гнали до Амударьи и одного наглеца сбросили в реку.
— Кого?
— Жандуллу Осленка. Думаю, погиб он, вода-то была низкая, а берег высокий.
— Думаешь или знаешь?
— Видел… Гнал-то Жандуллу я, — признался не без гордости старый бий. — Хотел отнять у него девушку, да не успел, сорвались оба с крутизны.
— Вай! — сорвалось с губ Айдоса досадливое восклицание. — Девушка-то какая?
— Из аула Мамана… Русская…
— Аллах великий! Горлицу белокрылую сгубили…
— Не я, не я, — испуганно замахал руками Кадырберген. — Я отнять хотел.
— Не ты, — успокоил старика Айдос. — Волки разве водятся в нашем ауле? Кунградцы сгубили. Суфи взял на себя великий грех. С него и спросит всевышний.
— Спросит, — охотно согласился Кадырберген. — Только девушек уже не будет. Продавать собирается красавиц кунградский правитель.
— Что?! — заскрежетал зубами Айдос. — Разве степнячки скот, который выводят на рынок?.. Не бывать такому! — Старший бий повернулся к стремянному, все еще лежащему на земле:- Доспан!
— Слушаю, мой бий, — громко и бодро хотел ответить Доспан, но боль помешала, и ответил тихо и жалостливо.
— Собери силы, — потребовал Айдос.
— Много ли их нужно, мой бий?
— Больше, чем даровано тебе судьбой.
— О-о, — простонал Доспан, напрягся и встал на ноги. Стряхнул с чекпена грязь.
— Найди коней наших, оседлай, приведи сюда, — приказал Айдос. — Мы поскачем в Хиву, — объяснил он уже не Доспану, а Кадырбергену, — Если поможет бог, даст нам нукеров хан. Накажем мы Туремурата-суфи, освободим девушек.
— Пусть поможет бог! — поднял молитвенно руки Кадырберген. — Греха на нас нет. Грех на Туремурате-суфи. Его должно покарать небо.
— Без меня правь аулом, — передал Айдос свою бийскую власть старому Кадырбергену. — Собери джигитов, дай каждому кинжал, палку покрепче и подлиннее, научи бить воров не по спине, а по голове, чтобы забыли дорогу в наш аул…
— Раньше бы надо дать им палки, — робко заметил Кадырберген. — Изгородь ставят прежде, чем ушел из загона скот.
Сжал с досады бий пальцы. Так сжал, что захрустели громко суставы. Поняли Кадырберген и Доспан: свирепеет Айдос, убьет себя в отчаянии.
Однако не убил, а сказал:
— Кинжал надо выхватывать из- за пояса тогда, когда горло врага близко.
— Далек Туремурат-суфи, — покачал головой Кадырберген. — Ой как далек!
— Сделаем шаг, чтобы стал ближе… Веди коней, Доспан!
32
В степи лето кончается быстро. Не успели пожелтеть травы за Жанадарьей, как подули холодные ветры и небо затянулось облаками. Они шли с моря и несли то дождь, то снег. Снег таял у земли. Ночами, правда, собирались пуховые шапки на гребнях холмов, но утром снимало их солнце, лизнув первым лучом.
Но снег и дождь — это пустое, недолог ни тот, ни другой ранней осенью. Худо, когда задует северный ветер, задует не на час и не на два, а на день, а то и на неделю. Путнику, если в лицо бьет ветер, лучше слезть с коня, укрыться за холмом или в камышах и переждать. Не даст ветер коню идти, а главное, с пути своротит. Гнет, гнет шею какой-нибудь вороной или буланый и не заметит, как сойдет с тропы. В спину ветер осенний — это хорошо. Гонит и коня, и всадника, торопит к аулу, к юрте, к теплому хлеву.
В спину дул ветер Маману и Мыржыку. С севера ехали, а ветер как раз северный, попутный. Все гонит на юг: и коней, и людей, и перекати-поле, и пушистые головки сухого камыша.
Долго гостили бии на казахской земле, долго пробивали тропу к сердцам северных соседей, долго присматривались к тому, как живут они, прислушивались к словам, которые произносят, встречая и провожая гостей. Все хотелось узнать Маману и Мыржыку: миром ли дышат степняки-казахи, не лежит ли у них за пазухой камень вражды и насилия?