Смотрели на соседей, себя показывали. Мыржык почти в каждом большом ауле выходил на круг, схватывался с именитыми казахскими палванами. Сила и ловкость Мыржыка восхищали хозяев. Подарки дорогие бросались к его ногам. Сам хан казахский отдал каракалпакскому богатырю своего коня, резвого коня, хотя и неказистого на вид, длинношерстого и длинногривого, с большой головой и короткими ногами.
Конь этот и заменил все, что думали получить от хана Маман и Мыржык.
— Добрый конь, — всю дорогу повторял Маман, — но лучше бы хан дал доброе и твердое слово, что поможет нам в трудный час.
— Говорил же добрые слова, — оправдывал хана Мыржык.
— Не добрые, а красивые. А красивое слово — гусиный пух, подует ветер — улетит на край степи, не отыщешь.
— Пусть пух, — согласился Мыржык. — Но летит-то он на наш край степи. Говорил же хан, что дорог ему мир каракалпакских аулов, что считает нас братьями своими и в обиду не даст.
— Из этих слов щит не выкуешь, частоколом копий они не станут, в острые мечи не обратятся. Пух есть пух. Не дай бог, чтобы напали на нас нукеры кунград- ского правителя, нукеры Хивы или нукеры Бухары. Охрипнем, зовя на помощь. Крик наш скорее до бога дойдет, чем до хана казахского.
Наверное, прав был Маман: малое пообещал гостям хан казахский. Но и малое ныне дорого. Кто из соседей считает нас братьями, кто обиду нашу как свою примет? Нет таких соседей. Это и сказал «русскому бию» Мыржык.
— Если все кричат — умри, а один кричит — живи, не затыкать же этому одному рот.
— Не затыкать, — согласился Маман. — Но и слушать одним ухом, чтобы другое ловило топот разбойных копыт коней. Настороже надо быть каракалпаку.
Грустно стало Мыржыку от этих слов «русского бия». Что же, так всю жизнь и прятаться в норе, ровно суслик? А он, Мыржык, поставил юрту на высоком холме, на виду у всех, ему и спрятаться негде. Да и не хочет он прятаться. Хочет жить свободно, как велено законом степи.
— Если не верить казахскому хану, — удивился Мыржык, — то какому верить? Да и есть ли такой хан, что не обманет?
— Есть, — ответил Маман. — Русский хан не обманет. Но до него дорога длиннее, чем до казахского. И не скоро, видно, мы изберем эту дорогу, нет у нас единства ни в желаниях, ни в поступках. Разбежавшееся по степи стадо уже не стадо. На стадо, сам знаешь, волк не накидывается, на одну корову бросается смело и загрызает ее. Наши бии уподобились такой корове из разбежавшегося стада. Сколько их уже стало добычей волков и сколько еще станет…
«Верно ведь, — подумал Мыржык, — нападают волки на аулы, и пришлые волки, и свои». И кто знает, цел ли тот аул, из которого выехали они с Маманом месяц назад.
Печальную весть путники услышали у берега моря. Пастух, что гнал стадо, рассказал о нападении нукеров кунградского правителя на аул Айдоса. Самого Айдоса убили, а девушек угнали в Кунград.
Заторопили коней своих усталых Маман и Мыржык, погнали к юртам, стоявшим на краю русского селения, к дому кузнеца Никифора погнали. Сестра его жены была в числе сорока девушек, отобранных Айдосом для обучения ремеслу.
— Брат Никифор! — обратился Маман к кузнецу, который сидел у порога своей мазанки печальный и почерневший более прежнего. — Правда ли, что Ксения попала в руки Туремурата-суфи?
— Правда, Маман-бий, — со слезами в голосе ответил Никифор. — Однако не в руки проклятого суфи, а его нукера. Утонули оба…
Гнев загорелся в сердце Мыржыка. Черное дело сотворил Туремурат-суфи, и ничем нельзя оправдать содеянное. Конечно, брат Айдос своими глупыми затеями навлек беду, но не он же напал на Кунград, а Кунград напал на Айдос-калу. Бог знает, какая судьба ждет бедных девушек. Не ради того чтобы полюбоваться их красотой, суфи пленил их.
— Успеем ли предотвратить беду? — сказал Маману молодой бий.
— Что задумал? — встревожился Маман.
— Скакать в Кунград выручать девушек. Гоже ли степняку мириться со злом, творимым самозваным ханом.
— Светло твое сердце, Мыржык, — покачал головой «русский бий». — Великий пример подаешь ты нам, вдвое больше тебя прожившим. Но последовать ему не позволяет разум наш. Не разузнав, как сотворено зло и во имя чего, можно ли гнать коней за тысячу верст? Небось с пустыми руками не войти в покои Туремурата-суфи. Каждому псу у каждой двери надо бросить кусок мяса, а самому правителю — целого барана, да еще набитого серебряными монетами. А где бараны, где серебро?
— Я и не пойду с пустыми руками, — смело сказал Мыржык и показал на кинжал, висевший у него на поясе.