— Ха! — усмехнулся Маман. — С ним ты войдешь, а выйдешь ли? Люди суфи умеют снимать с гостя голову его кинжалом.
— Что же теперь, Маман-ага, молча смотреть, как глумятся над нашими сестрами?
Маман ласково тронул плечо Мыржыка, желая успокоить молодого бия.
— Нет, не молча. Вызнаем все у людей, решим, что взять с собой — барана серебряного или кинжал стальной, — и поедем к кунградскому правителю. А там всевышний решит — жить нам или умереть.
— Верно говорит Маман-бий, — поддержал бия кузнец Никифор. — Простотой не вынешь из пасти волка добычу.
Маман и Мыржык поехали в аул. Дорога не дальняя, с версту, не больше, а по времени вышло, будто сто верст одолели. На каждом шагу бия останавливали люди и торопливо рассказывали про несчастье, павшее на аул Айдоса. Каждый рассказывал по- своему, и каждого надо было выслушать. Прервешь или отмахнешься — обидишь аульчанина, врагом станешь.
За эту версту, отделявшую русский аул Никифора от русского аула Мамана, узнали бии, что напали на Айдос-калу пятьдесят нукеров, каждый перекинул через седло по одной девушке, а кому не досталась девушка, тот захватил овцу. Взяли красавиц, чтобы продать в Хорасан за большие деньги. Говорят, в Хорасане женщины дороже: молодая да красивая стоит десять золотых, а каракалпачек берут за пятьдесят. Любят купцы степных пери.
Встретился биям и Гулимбет- соксанар. Он тоже было начал про хорасанских купцов, но тут же перешел на своего быка — носителя счастья.
Маман отвернулся от Гулимбета: недостойным показалось ему в такую минуту упоминание о скотине. Беда коснулась людей, если не можешь сказать о них — молчи. Мыржык же не отвернулся от соксанара. Не о простом быке вел речь бедный старик, о священном для семьи Султангельды животном, которое почиталось и отцом, и сыновьями долгие годы и с которыми связывали молодые бии все свои надежды.
— Сам он покинул этот мир или сгубил его кто по злобе или зависти? — спросил Мыржык.
Обрадовался Гулимбет, что нашелся человек, откликнувшийся на его горе.
— И не сам, и не по злобе чужой. Мороз виноват, поскользнулся рогатый на льду и упал, а подняться уже не смог. Подняли мы его уже мертвого. Старый бык — что старый человек, ему падать нельзя.
«Это он от обиды умер, — решил Мыржык. — Прогнал его Айдос из отцовского загона, разорвал цепь, что соединяла семью нашу с надеждой на счастье и богатство. Отомстила судьба Айдосу, все потерял, и собственную жизнь сберег ли, неведомо».
Слезы накатились на глаза Мыржыка. Жаль стало ему и братьев, и себя, и сына своего Ерназара. Что ждет их в грядущем? Не поведет ли этот рогатый за собой в иной мир и весь род Султангельды?
— Разорен я, — продолжал сокрушаться Гулимбет. — И кожу, и мясо никто не хочет брать, говорят: мясо старое и жилистое, а кожа дырявая и гнилая. Бог мой, а я ведь молодую дочь обменял на этого старого быка!
Требуй доплаты, — сердито бросил Маман.
— Да с кого требовать, когда Али повесился, а сын его малолеток, — развел руками Гулимбет.
— Не с Али надо требовать, — посоветовал Мыржык. — Дочь-то твою взял в жены Доспан, стремянный Айдоса. С него и причитается.
— Ойбой! — поразился Гулимбет. — Пошла Перши-гуль гулять по юртам. В какой остановится, один бог знает…
— Глуп твой язык, — раздраженно сказал Маман. — Потрудился бы лучше руками, они умнее, может, что и сотворят путное.
Когда кони донесли Мамана и Мыржыка до биевой юрты, было уже сумеречно, а на ночь глядя в дальний путь пускаться непривычно степняку. Поэтому Маман сказал:
— Надо бы успеть захватить девушек, пока не продал их правитель Кунграда хорасанским купцам, да в темень кони идут медленно. Утром можно пустить их вскачь. Как решишь, брат Мыржык?
— Я бы утра не ждал.
— Негоже старому идти тропой молодого, но сердце и старого, и молодого горит одним желанием. Будь по-твоему, Мыржык, поедем в ночь. Только сменим коней, возьмем в юрте то, что сможет сгодиться при встрече с Туремуратом-суфи.
Они слезли с коней, пошли в юрту, где их ждал ужин.
— Женщина, — сказал жене Маман, — накорми нас так, чтобы не упасть с седла в дороге.
— Не отдохнете разве? — встревожилась жена.
— Нет, — ответил Маман. — Только поедим и помолимся. Не до отдыха нам нынче.
Едва стемнело, Маман и Мыржык снова влезли в седла и погнали коней по невидимой в ночи тропе в сторону Кунграда.
33
За удачный набег на аул Айдоса правитель Кунграда наградил Бегиса шубой из черного каракуля. Сам набросил ее на плечи джигита, сказав при этом: