Он тоже тронул коня и тоже направил его к белой юрте старейшины. «Дорогой гибели своей иду, — мелькнула черная мысль в голове Айдоса. — И шаг роковой сделан не сегодня…»
Доспан посмотрел на старшего бия со страхом. Неужели не остановится его господин? Неужели вынет меч из ножен перед этими бедными людьми, что прижались к своим юртам?
Не остановился Айдос, и кинжал вынул, правда не сразу. Но все же вынул. И кровь пролил.
«Не бий, не главный бий каракалпаков мой господин, — решил Доспан. — Он нукер хана хивинского». Решил, и горечь отчаяния пришла к нему. Увидел он господина своего в крови и себя в крови. Не на коне увидел, под конем.
Бек между тем пригнал старейшину к бийской юрте и остановился у входа.
— Сколько семей в твоем ауле, бий? — спросил бек. Снова забегали пугливо глазки старичка, снова замешкался с ответом.
— Немного.
Хитрил старикашка. Истина, видно, иной была, да не откроешь ее перед беком. Гнев вызовет истина у ханского слуги.
— Сколько же все-таки? Тридцать семей…
Оплошал старый. Не след было называть число. Глазом окинул бек селение и догадался, что аул вдвое больше. А тут еще нукеры, сжав кольцо, согнали людей к белой юрте.
Еликбаши, бородатый, толстый хивинец, сказал беку:
— Половина мазанок пусты, да еще насчитали девять брошенных очагов. Пепел на земле есть, а юрт нет. Сняты юрты.
«Откочевали», — догадался бек. Повернулся к старику, ткнул в его грудь рукоятью плетки:
— Куда откочевали?
Несильно ткнул, ягненок и тот не покачнулся бы, а старик упал. Нарочно, видно, упал, чтобы на земле оказаться и ухватить костлявыми руками ноги бекова коня.
— Великий бек, пощади! Глаза-то мои плохо видят, уши плохо слышат, не знаю, куда откочевали аульчане…
— Не знаешь, несчастный? — прорычал бек. — Какой же ты бий, если не видишь и не слышишь, что творят люди?
— Не бий я, прах всего лишь, песчинка на копытах твоего коня. Пощади.
Бек задумался. Надо было бы наказать бия за лукавство: покрывал он своих аульчан, притворялся немощным. А тот, кто покрывает враждебные действия своих подопечных, не творит ли зло хану? И, подумав, бек решил:
— Нужны ли человеку глаза, которые не видят? Нужны ли уши, которые не слышат?
Заплакал старик. Омывать слезами скупыми стал бекова коня.
— Пощади… Пощади…
Кровь сошла с лица Айдоса, глаза погасли. Жизнь будто покинула старшего бия. «Всевышний, — шептал он похолодевшими губами, — это ли торжество справедливости? Ослепив старика, ослепим ли истинных врагов хана. Старик-то на нас руку не поднимает».
Лишился бы глаз старик и ушей лишился бы, да спас его другой аульчанин, своей нерасторопностью спас. Пригнали нукеры степняка, покинувшего аул час назад и успевшего уйти со своим верблюдом всего лишь за ближний холм.
— Куда вел верблюда? — спросил бек невысокого, коренастого степняка, не старого, но и не молодого уже, семейного, должно быть, потому что на верблюде была навьючена люлька.
— В Кунград, — смело ответил степняк.
«Этому головы не сносить, — подумал Айдос. — К врагу хана шел. И к моему врагу…»
— Почему в Кунград, а не в Айдос-калу? — поинтересовался, ехидно улыбаясь, бек. — В Айдос-калу ближе.
Прямой был человек этот степняк. Не стал утаивать своих намерений, сказал:
— Айдос-кала хоть и ближе, но солнце туда не заглядывает. Ночь там вечная. Айдос-бий народ свой предал, накинул на него аркан неволи и бесправия, сделал его рабом других народов… Зачем же идти в Айдос-калу…
Еще ехиднее стала улыбка бека. Радовался он словам, брошенным в лицо Айдосу, злым, несправедливым словам. И казалось ему, что слов этих сказано мало. Горстка жалкая всего лишь набралась, а беку нужен был целый хурджун. И он спросил степняка:
— Знаешь ли, несчастный, что Айдос-бий главный бий каракалпаков?
— Знаю.
— Знаешь ли, что великий хан хивинский назначил его своим наместником на этой земле?
— Знаю.
— И все же называешь предателем.
— Да, он предатель.
— Великий бий, — повернулся к Айдосу бек, — человек этот бросил камень унижения в хана и его наместника. Назвал он правление Хивы вечной ночью. По закону ханства плохое слово должно быть возвращено тому, кто его произнес, и возвращено тотчас же. Великий бий, накажите обидчика. Неспособный разумно пользоваться своим языком должен лишиться его.
Бог спас старейшину аула — молитву Айдоса услышал, что ли? — но спасти упрямого степняка не смог. Не пожелал спасти или молитвы не услышал? Да и как мог услышать, если Айдос не успел произнести ее…