Кто уйти не смог — земля ли держала, вода ли держала, — тот взялся за оружие. Взялся за оружие и Маман-бий. «Защищать будете дом свой! — сказал своим джигитам. — Ввязываться в чужую драку не надо, но если воры полезут в наши юрты, живыми их оттуда не выпускайте!» Сказал это он, когда конница хивинская переправилась через Амударью и начала громить каракалпакские аулы.
Понял Маман, что не пойдут хивинцы на Кунград, а двинутся в глубь степи, и мало кто из биев сможет устоять перед нукерами Мухаммед Рахим-хана. Слабы бий, безоружны, да и в одиночку даже сильный не справится с тремя сотнями хивинцев.
Джигиты Мамана умели драться. Обучил их тому сам бий и казахские нукеры. Себя не жалел и парней не жалел. С утра до вечера гонял на пустыре за аулом. Сколько лозы порубили, сколько снопов камышовых попротыкали копьями! Могли теперь и не только снопы протыкать, и не только лозу рубить.
Ждал Маман появления хивинцев, а прискакали нукеры Орынбая. Горластые, злые, нетерпеливые, как и их бий.
Когда Орынбай седлает чубарого коня, значит, затевает что-то разбойное. На чубаром он и прискакал к Маману.
Какая забота привела тебя в мой аул, Орынбай? — спросил Маман.
— Забота о благополучии нашем, брат Маман. Горит степь, и огонь приближается к Жанадарье.
Догадался Маман, о каком он огне говорит. Хивинцы, видно, идут на дальние аулы. Однако догадку решил проверить и полюбопытствовал:
— Кто зажег-то степь?
— Кто? Известно кто, проклятый Айдос. Разрушил очаг рода, прогнал братьев, вот искры полетели по всей степи.
— Ну, это дело старое, — успокоился Маман. — Вернутся братья — погаснет пламя.
Рано, однако, успокоился «русский бий». Не о том пламени говорил Орынбай.
— Бой был вчера у Айдос-калы, — тревожно и вместе с тем радостно сообщил Орынбай. — Хивинцев и кунградцев полегло десятка три. Туремурат-суфи окружил аул и теперь будет добивать Айдоса. У суфи восемьсот мечей. На мелкие куски разрубит хана каракалпакского.
«Как попали хивинцы в Айдос-калу? — удивился Маман. — Их дорога вроде лежала на Жанадарью. Сюда должны были прийти, в дальние аулы». Удивился, но допытываться у Орынбая, почему так произошло, не стал. Должно быть, загнал хивинцев в аул Айдоса правитель Кунграда. Спросил про другое, более важное для себя:
— Спешишь на помощь суфи, брат Орынбай?
— Ха, ему моя помощь не нужна, — рассмеялся разбойный бий. — Он без меня добьет Айдоса. А вот разделить аул я ему помогу.
Он повернулся к своим нукерам и крикнул:
— Эй, джигиты, кто возьмет половину аула Айдоса? Разгульные, веселые нукеры, похожие не на воинов, а на разбойников, дружно ответили:
— Мы возьмем половину аула Айдоса!
— Слышишь, Маман? Половина аула наша… — Орынбай перегнулся через седло и тихо, для ушей одного лишь Мамана, добавил: — Если присоединишься к нам, возьмешь вторую половину. А? Согласен?
Не ожидал Маман такого предложения разбойного бия. Прежде-то он о своих разбойных задумках соседа не оповещал и добычу делить с ним не собирался. Или подобрел Орынбай, или на собственные силы не надеялся и искал сообщника.
— Надо подумать, — ответил растерянный Маман. Отказать разбойнику бию так вот сразу он не решался. Бог знает, как поведет себя старший сосед.
— Думай, Маман, только не долго. Пока огонь горит, надо успеть выгнать скот из хлева.
Гикнул Орынбай озорно, хлестнул своего чубарого и помчался в степь, а за ним ринулась беспорядочным табуном шумная стая джигитов. Огласилась округа криком и топотом.
«Сожгут, растащат аул Айдоса, — подумал Маман. — Пришло время разбоя и огня. И опалит оно всех…»
38
Зарядили весенние дожди, долгие, обильные. Неделями не выходили из юрт степняки, и как выйдешь, если воды в степи по щиколотку, не на плоту же плыть. Небо, должно быть, расплачивалось с землей за не слишком снежную зиму, и расплачивалось сторицей.
Степняки не обижались на небо. Богатые дожди, богатая весна. Травы рано пойдут и поздно поблекнут. Долго будет земля поить их: сама напилась вдосталь, щедро и отдавать станет.
В такую весну, когда все рано пробуждается к жизни, душа степняка радуется: обильным будет урожай. Готовь мешки для проса, джугары, пшеницы. Готовь чаны для масла. На сочной траве подобреют буренки, поспевайте только, степнячки, выдаивать своих пеструх и сбивать масло…
Да, радуется в такую весну душа степняка.
И в эту весну полагалось радоваться степнякам. Да не радовались они. Тревогой жили. Разбой шел по степи, а он кого не напугает…
Напугал разбой и степняков аула Мыржыка. В один из дней весенних поднялись аульчане на холм, тронули полог бийской юрты, спросили: